— Было дело, — я усмехнулся, вспоминая тот переполох. — Но это мы быстро поправили. Прошка теперь у нас первый помощник и, кажется, навсегда запомнил, что чужое брать это последнее дело.

Прошка, сидевший в дальнем конце стола, залился краской до ушей и уткнулся носом в тарелку. Рядом с ним сидел Ваня и, давясь смехом и пихая его локтём в бок.

— А что, — подал голос Гаврила, отставляя кружку и поглаживая бороду, — кузницу-то мы новую сладим быстро. Горн сложим, меха подлатаем, а железки, уголь и наковальня у нас есть. Только место выбрать надо и стены поставить. В Макурино вроде кузнец есть, ну или Вася будет за главного, он умеет немного.

— Место под кузню определим за холмом, на отшибе, подальше от домов и поближе к реке, — сказал я, прикидывая в уме расположение будущей постройки. — Пожарная безопасность, и чтобы дым с шумом не мешали.

— Во-от, — протянул Гаврила, поднимая палец вверх, — его благородие опять на три шага вперёд думает. Я ужо говорил Василию давеча: свезло нам с бароном так, как никому не везло.

— И мне с вами повезло, — усмехнулся я, поднимая кружку с квасом и обводя взглядом свою дружину. — А теперь давайте за дело. Плоты причалили к нашей дамбе, и всё, что мы добыли, надо успеть до ночи перетащить в деревню.

Мы вышли к дамбе, когда солнце начало раскрашивать деревья в закатные цвета, сумерки ещё не опустились, но надо поторапливаться. У дамбы нас уже заждались плоты из брёвен с мешками и ящиками сверху.

— Так, — сказал я, оглядывая брёвна, — без системы мы тут до утра провозимся. Андрей, доставай из рюкзака верёвки, будем делать лямки.

— Лямки? — переспросил Илья, вытирая пот со лба и недоумённо хмурясь.

— Лямки, — подтвердил я, принимая из рук Андрея моток верёвки. — Смотрите сюда. Петля на плечо, перехлёст через грудь, и конец цепляем за бревно. Так вес распределяется не только на руки, но и на весь корпус. И можно тащить в одиночку то, что обычно втроём еле поднимают. Под верёвку можно подложить что-то, чтобы не врезалась.

Я быстро соорудил первую лямку, накинул на плечо Василию, который смотрел на меня с выражением глубочайшего сомнения на заросшем щетиной лице.

— А ну, Вася, пробуй, — скомандовал я, кивая на бревно.

Дровосек пожал плечами, крякнул, упёрся ногами в землю и потянул. Бревно легко сдвинулось с места и поползло за ним, оставляя в мокрой траве широкую борозду.

— Мать честная, — выдохнул Гаврила, хлопая себя по ляжке, и его глаза округлились, как плошки. — Да это ж не лямка, это волшебство какое-то! Мы с такой штукой эту кучу за час раскидаем!

— Не волшебство, а физика, — усмехнулся я, набрасывая вторую лямку на Илью и закрепляя конец за следующее бревно.

Мужики, воодушевлённые новым изобретением, таскали брёвна одно за другим, а лошадь, хоть и косилась на нас с некоторым неодобрением, но исправно тянула самые тяжёлые стволы.

Когда последнее бревно было доставлено в деревню, а последний мешок с углём был переправлен под навес, луна уже стояла высоко в небе. Заканчивали работу постоянно оглядываясь и прислушиваясь, но волки или другое опасное зверьё в гости пока не пожаловали.

Мы распрягли лошадь, наскоро ополоснулись в бане Гаврилы и, едва волоча ноги от усталости, разбрелись по домам. Даже Гаврила, обычно громогласный и готовый балагурить до полуночи, сегодня лишь махнул рукой и молча скрылся за своей калиткой. Я рухнул на кровать, чувствуя, как гудят натруженные мышцы, и провалился в сон быстрее, чем догорела лучина.

Когда я проснулся, солнце ещё только пробивалось сквозь грубые занавески, раскрашивая избу золотистыми полосами, а в открытое окно уже пахло чем-то вкусным — кажется, Марина опять встала ни свет ни заря и напекла хлеба.

Андрей ещё спал на своей кровати, завернувшись в одеяло так, что наружу торчала только рыжая макушка. Лиля тихонько возилась у рукомойника, заплетая волосы и напевая себе под нос какую-то песенку.

— Доброе утро, ваше благородие! — звонко поприветствовала она, заметив, что я открыл глаза. — Сегодня день хороший будет, Кедрик мне так сказал.

— Доброе, Лиля, — ответил я, поднимаясь и разминая плечи. Мышцы приятно ныли после вчерашней работы с брёвнами. Тело требовало движения, и я с удовольствием отметил, что усталость прошла без следа. Хороший сон в деревянном доме творит чудеса. — И что ещё Кедрик тебе сказал?

— Что кормить его пора, — Лиля хитро улыбнулась и протянула ладошку. — Зелёненькое дайте, пожалуйста, ваше благородие.

Я усмехнулся, достал из кошеля зелёное ядро размером с зерно и протянул девочке. Лиля схватила его, как драгоценность, и тут же выпорхнула за дверь, к своему подопечному. Вот же юла, энергии в ней больше, чем во всей деревне вместе взятой.

Андрей заворочался, издал нечленораздельный звук, подозрительно похожий на «отстаньте, я ещё сплю», но, почуяв донёсшийся из столовой запах свежего хлеба, резко сел на кровати и заозирался.

— Хлеб? — спросил он, хлопая глазами. — Или мне снится?

— Не снится, — хмыкнул я, натягивая сапоги. — Вставай, советник, нам надо успеть на заставу и обратно.

Я быстро оделся и вышел на крыльцо. Двор тонул в зелени, которая с каждым днём становилась всё гуще и ярче. Кедр уже вымахал чуть ли не под два с половиной метра, а саженцы яблонь и груш, которые мы недавно посадили, уже покрылись молодыми клейкими листочками. Каждое утро я видел эти перемены и каждое утро удивлялся им заново. Магия, самая настоящая магия.

Я ополоснул лицо ледяной водой из стоявшей во дворе бочки, чувствуя, как кожа мгновенно покрывается мурашками, а сонливость уступает место бодрой, звенящей ясности. Хорошо!

К дому уже подтягивались мужики. Гаврила, поправляя съехавшую набок шапку, первым приблизился ко мне и прогудел своим раскатистым басом, от которого, казалось, дрожали стёкла в окнах:

— Ваше благородие, мы тут с мужиками покумекали немного. Пока вы на заставу ездите, мы опять до Окунёвки сгоняем. Там ещё дома на берегу стоят крепкие, грех не разобрать. Сплавим брёвна до дамбы, а там уж и до стройки рукой подать.

Илья, стоявший за плечом старосты с неизменной кепкой на голове, энергично закивал:

— И плоты вязать уже наловчились, и лямки есть, сегодня быстрее пойдёт.

— Добро, — кивнул я, затягивая ремень с мечом и проверяя, легко ли клинок выходит из ножен. — Идите только вдоль берега, в лес не углубляться. Оружие наизготовку и тихо, без разговоров. И если вдруг крупная тварь, то не геройствовать, а сразу назад. Поняли?

Гаврила приосанился, погладил бороду и с чувством произнёс, прижимая руку к груди:

— Не извольте беспокоиться, ваше благородие. Сделаем всё чин чинарём.

— Вот и славно, — сказал я, оборачиваясь на звук открывшейся двери в наш дом.

Андрей выскочил на крыльцо, прижимая к груди неизменную тетрадь в потёртом кожаном переплёте, и тут же принялся перечислять, загибая пальцы и сверкая глазами:

— Ваше благородие, я тут список составил на закупку. Пшеница, рожь, овёс, ячмень — это первое. Ещё семена капусты и огурцов. Потом соль, нитки, гвозди, верёвки. И инструмент: пилы двуручные, ещё топоров с пяток, рубанков пару, стамески разные…

— Погоди, Андрей, не части, — усмехнулся я, поднимая руку и останавливая этот словесный поток. — Успеем всё обсудить в дороге.

В этот момент к нам подошла Лена, жена Василия. Она мялась в сторонке, теребя в руках край передника и не решаясь заговорить, пока муж не подтолкнул её легонько в спину своей широкой ладонью.

— Ну же, Лен, — прогудел дровосек, ободряюще улыбаясь в усы. — Барин не кусается.

— Ваше благородие, — наконец произнесла она, останавливаясь в двух шагах от меня и чуть запинаясь, — можно мне попросить кое-что?

— Конечно, Лена, — ответил я, чуть наклоняя голову. — Что нужно?

— Ткани, — выдохнула она, и её щёки порозовели. — Нам всем нужно. У Насти сарафан прохудился, у Марины передник совсем ветхий, у бабы Марфы рубаха заплатанная-перезаплатанная. И нитки, иголки, напёрстки если есть. Я всем сошью, вы не думайте, я быстро!