— Огород почти не родит, — подхватила сухощавая седая женщина. — Земля серая, как пепел. Что посадишь, то жухнет на корню. Мы уж и навозом удобряли, и золой присыпали — ничего не помогает. Хаос землю высасывает, проклятый. — Женщина вдруг подалась вперёд, и её голос дрогнул и чуть не сорвался на отчаянный крик. — Я уже и не надеялась никого живого увидеть, думала, мы одни на всём белом свете остались!

Хромой бросил на женщину тяжёлый, укоризненный взгляд, а девушка с веснушками лет шестнадцати уткнулась лицом в плечо матери, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий.

— Значит так, — громко сказал я, оглядывая местных жителей. — Я предлагаю вам перебраться к нам, в Дубровку. Земля у нас родит, Кедр есть, еды хватает и места тоже. От тварей вас защитим и дадим кров, пока свои дома не поставите.

Повисла тишина и жители Макурино молча переглядывались между собой, и я чуть ли не физически чувствовал, как в них борются между собой страх перемен и надежда.

— Перебраться… — медленно, будто пробуя слово на вкус, произнёс хромой, опираясь на клюку. — Это ж не мешок с картошкой перетащить.

— Хозяйство бросать боязно, — с некоторым сомнением добавила полная женщина, теребя край фартука и переводя взгляд с меня на хромого. — Мы ж тут родились, тут наши деды лежат, но…

Понятно. Держатся за привычное, даже когда оно их медленно убивает. Знакомая история, тут торопить не надо.

— Но предложение, конечно, заманчивое, — сказал лучник, щуря глаза от низкого солнца. — Только нам собраться надо, подумать всем миром. Дело-то нешуточное.

— Думайте, — кивнул я, ничуть не удивлённый такой реакцией. Эти люди уже почти наши, нужно только дать им время осознать, что выбора, по сути, у них нет. — Мы зайдём послезавтра. Как раз на Окунёвке избы разбираем, так что и для вас брёвна найдутся, чтобы вам дома поставить. А пока приютим у себя. Рыба и мясо есть, с голоду не помрёте, да и довольно щедрый урожай уже подходит.

При слове «урожай» полная женщина с добрым лицом, которая до этого молча стояла в стороне, закрыла рот ладонью.

— Урожай… — прошептала она, сжимая в руках серп, словно самую дорогую реликвию. — А у нас одни крохи.

— Всё дело в Кедре, — улыбнулся я и кивнул своему рыжему советнику. — Да, Андрей?

Мой помощник, который всё это время стоял рядом со мной с важным видом, ещё сильнее вытянулся и приподнял подбородок.

— Истинная правда! — выпалил он, прижимая руку к сердцу. — У нас горох стеной прёт, картошка ботвой выше колена, а у бабы Марфы у тыквы каждый лист с добрую тарелку. Я лично замерял!

— Ладно, барон, — кивнул лучник, поглаживая бороду. — Будем думать. Только вы это… зайдите, как обещали.

— Я слов на ветер не бросаю, — отрезал я, поворачиваясь и давай своим знак возвращаться домой. — До послезавтра.

Мы двинулись в обратный путь и в моей голове крутился перечень дел и планов, разросшийся сегодня до небывалых размеров.

В Макурино я насчитал одиннадцать жителей, из них шесть мужчин и все они могут держать оружие в руках. Плюс пять женщин возрастом примерно от шестнадцати до пятидесяти лет. Малых детей я не увидел, но, возможно, они остались в избах. Ну что же, неплохо. После запланированной поездки на заставу зайдём к ним и, если будут ещё сомневаться, то возьмём кого-нибудь с собой на экскурсию, пусть своими глазами увидят нашу деревню и тогда вопросов вообще не останется. Да должны согласится, им деваться некуда.

— Ваше благородие! — тихий голос Гаврилы вырвал меня из размышлений. Староста шагал чуть позади, вытирая рукавом потный лоб и одновременно пытаясь пригладить растрепавшуюся бороду. — А я чего подумал-то: хромой этот, с молотом, больно на кузнеца похож. Руки у него, видели? Все в ожогах и шрамах, я такие только у мастеровых встречал.

— Я тоже заметил, — согласился я, перешагивая через поваленное дерево и поправляя съехавший на бок колчан. — Сразу видно: с молотом на «ты». Если он согласится перебраться, то у нас будет свой опытный кузнец. А это, Гаврила, совсем другой уровень.

Да, кузнец — это не просто рабочий, это стратегический ресурс. Наконечники для стрел, навершия для копий, подковы для лошадей, скобы, гвозди. Если он ещё и учеников возьмёт, например, того же Василия, который уже некоторое представление имеет, то скоро мы сможем вооружить не только дружину, но и всех новоприбывших. Только металл нужен, нужно закупить на заставе партию. Впрочем, пока есть старые заготовки из кузни в Окунёвке, да и сломанные инструменты можно пустить на перековку.

Гаврила просиял, поглаживая бороду, и его походка стала ещё более важной.

— Вот и я о том же! — прошептал староста, помня о моём наказе не шуметь на марше, и едва не споткнулся о торчащий из земли корень. — Кузнец в деревне — это ж как… как хлеб в печи! Всему голова!

— И гвозди, — добавил Андрей, шагая с луком в руках и глядя по сторонам.

— Что гвозди? — не понял Гаврила, хмуря брови.

— Гвозди — тоже голова, — пояснил мой рыжий советник, осторожно ступая след в след за старостой. — Очень полезная вещь. Особенно когда их много.

— Тьфу на тебя, книжник, — Гаврила махнул рукой, усмехаясь в бороду. — «Гвозди — голова», скажешь тоже.

Мы вышли к реке и двинулись вдоль берега, выискивая плоты, которые мы сплавили из Окунёвки. Вскоре я заметил их уже на подходе к Дубровке, прибившиеся к отмели, где течение замедлялось. Две большие связки брёвен, гружённые инструментом и утварью, слегка покачивались на воде, зацепившись за торчащую из воды корягу.

— А вот и наши красавцы, — произнёс я, указывая мужикам на плоты.

— Илюха, Вася, подсобляйте! — скомандовал Гаврила, подкатывая рукава и заходя по колено в воду. — Чего встали, как на ярмарке? Не сами же они до дома доплывут!

— Да лезем уже, лезем, — проворчал Илья, тоже залезая в реку и сталкивая плоты на течение. — Эк ты разошёлся, борода. Можно подумать, без тебя бы не догадались.

В деревню мы вошли часа за два до захода солнца, грязные, уставшие, но довольные. Женщины, увидев нас, высыпали навстречу.

— Живые! — воскликнула Настя Лукина, бросаясь навстречу мужу и повисая у него на шее. — Я уж думала, опять с какой тварью схлестнулись!

— Было дело, — небрежно бросил Илья, обнимая жену одной рукой и делая вид, что ничего особенного не произошло. — Десяток волков порубали, только и всего. Ты бы видела, как я…

— Как ты в кусты отлетел, — хохотнул Гаврила, проходя мимо.

— Это был тактический манёвр! — возмутился Илья, размахивая руками. — Я отвлекал противника!

Настя, уловив знакомые нотки в перепалке мужиков, только закатила глаза.

За ужином в нашей новой столовой собралось всё население Дубровки. Марина с Настей и Леной расстарались на славу: на столе дымилась наваристая уха, запечённая зайчатина с картошкой и свежий, ещё тёплый хлеб.

Я занял своё место во главе стола и оглядел собравшихся.

— Значит так, — начал я, отламывая кусок хлеба. — В деревне Окунёвке никого, как Василий и говорил, зато угля много и ещё много чего полезного сплавили к дамбе. А в соседней деревне Макурино люди ещё живут. Три семьи, одиннадцать или больше душ. Земля у них совсем не родит, волки замучили, с голоду пухнут.

— Господи, спаси и помилуй, — прошептала баба Марфа, крестясь и качая головой. — Три семьи, говоришь? А помню я Макурино-то, там дворов тридцать было.

— Теперь всё иначе, — продолжил я, зачерпывая ложкой уху. — Мы предложили им перебраться к нам.

— Правильно! — воскликнула Марина, сверкая глазами с таким видом, будто готова была прямо сейчас бежать в Макурино и лично тащить всех нуждающихся в Дубровку. — Места, что ли, не найдём? Потеснимся, прижмёмся.

— И то верно, — подхватила Настя, подкладывая мужу добавки. — Чем больше народу, тем веселее. И на поле помощники будут, и на кухне. Я, если честно, уже и забыла, когда новые лица видела, всё свои да свои.

— Зато помнишь, как Прошка к нам пришёл? — хмыкнул Илья, косясь на паренька. — В первый же день грядки вытоптал и ножик у Ваньки отобрал.