– По заданию Вебера, – кивнул Фича. – Попался на мелочевке, должны были просто забрать товар, да оштрафовать[1], но я получил два года лагерей.

Освободился в 39‑м и осел в Рославле. Айболит с Профессором были уже здесь… – Он замолчал, потом тихо добавил:

– Знаешь, что такое страх, Пушкарь? Постоянный страх. Выматывающий душу каждый день. Каждую минуту и секунду. Всё это время я жил как в кошмаре… И пообещай мне одну вещь, напарник… – хрипло попросил он. – Что если нас раскроют немцы… ты не дашь меня мучить… – Фича сглотнул. – Я… я б‑боли б‑боюсь… Лучше застрели!

Я кивнул.

– Обещаю. Если нас раскроют – я сам тебя застрелю. Быстро и без мучений.

Фича слабо усмехнулся.

– Спасибо, Пушкарь! Это… это больше, чем я надеялся.

– А если серьёзно, – произнёс я, – мы справимся и выживем! Настраивайся жить долго и счастливо! Только сначала фрицев победим, а всё остальное – приложится.

Мы доели щи, выпили чай. Фича уже не дрожал так сильно, его лицо выглядело спокойнее.

– А теперь слушай меня внимательно, старичок, – произнёс я, отодвигая пустую миску. – Когда войдём к Веберу, держи себя естественно. Не суетись, не заикайся. Ты – уставший, напуганный, но живой радист, которому чудом удалось спастись от красных вместе с рацией и ценными документами. Понял?

– Понял, – кивнул он, и голос его уже звучал увереннее.

– И ещё. Вебер ранен. Довольно тяжело. Я ему вчера пулю из плеча доставал, ножом и пассатижами. Он сейчас не в форме, но это не значит, что он расслабился. Наоборот – загнанный и раненый зверь куда опаснее обычного.

Фича нервно сглотнул, но кивнул.

– Я понял, Пушкарь – постараюсь справиться.

– Вот и отлично! А теперь спать! – распорядился я.

Разбудил нас подполковник Иванов часов через пять. Так что я даже выспаться нормально успел, чего в последнее время у меня никак не получалось. Фича тоже подремал, и выглядел сейчас намного бодрее, чем при нашем разговоре. И это тоже не могло меня не порадовать.

– Портфель с документами где? – спросил я у Иванова.

– Вот. – Иванов протянул мне кожаный портфель и посмотрел на часы. – Пора выходить – машина ждёт. Рация там, где вы её и оставили.

Мы вышли из комнаты, спустились по лестнице. Вышли во двор и уселись в машину. Судоплатова на этот раз с нами не было, только подполковник. «Эмка» прокатилась по городу, свернула в какой‑то узкий и тёмный переулок квартала за два от нужного адреса.

– Дальше пешком, – произнёс Иванов. – Удачи!

– К чёрту! – привычно буркнул я.

Мы вышли из машины и двинулись по улице. Фича шёл чуть позади, пригнув голову и надвинув кепку на самые глаза. До дома на Коммунистической мы добрались без приключений, поднялись по скрипучей лестнице и остановились перед дверью.

Я постучал, как договаривались, и дверь сразу открылась, словно Соколов с момента моего ухода от неё не отходил. Увидев меня, он нервно сглотнул и отступил в сторону.

– Проходите, – прошептал Соколов, отходя в сторону.

– Как он? – поинтересовался я.

– Всё еще плох, но вроде бы стало немного полегче… Температура уже не такая высокая, как вчера.

Мы зашли в квартиру, Соколов запер за нами дверь. Пока он возился я прошел в комнату, но Вебера там не нашёл. Гауптманн лежал на кровати в спальне, и вид у него действительно стал получше. Хотя до нормального состояния он так и не дотягивал.

– Пушкарь… – слабым голосом произнёс Вебер, приоткрыв глаза. – Вернулся.

– Вернулся, Максим Константинович, – ответил я, подходя ближе. – Как самочувствие?

– Дерьмовое, – поморщился немец, – но какое‑то облегчение всё‑таки наступило.

– Хорошо, – кивнул я. – Немного попозже посмотрим вашу рану. Я хоть и не доктор, но ухудшение состояния замечу.

– И Фичу привёл? – поинтересовался барон.

– Я здесь, герр гауптманн, – ответил радист, вошедший в комнату. – И рация цела, и шифры…

– Хоть что‑то хорошее… – произнёс Вебер, откидываясь на подушку и облегчённо вздыхая. – Значит, не всё еще потеряно… – Он помолчал, переводя взгляд с меня на Фичу и обратно. – Хвалю за службу! Буду ходатайствовать перед командованием о вашем награждении.

Фича чуть заметно выдохнул – казалось, у него камень с души свалился. Вебер вновь закрыл глаза – было заметно, что даже такой короткий разговор его утомил. Но он собрался с силами и снова посмотрел на нас.

– Слушайте меня внимательно, – произнёс он твёрдо. – Стоит признать, что ситуация сложилась критическая. Группа практически уничтожена, как и вся материальная часть. Не вижу смысла это скрывать. В ближайшее время вы должны выйти на связь и доложить о ситуации. Командование должно знать, что я жив, и что мы продолжаем…

[1]В 1930–1940‑х годах на советско‑польской границе за мелкую контрабанду формально полагался административный штраф и конфискация товара – мелкий провоз товаров без тайников относился к «простой контрабанде» (ст. 83 УК РСФСР). Однако на практике из‑за жесткой политической обстановки мелкий контрабандист почти гарантированно получал срок. Несмотря на «мягкость» закона о мелком промысле, в 1930‑е годы граница с Польшей считалась в СССР «горячей точкой». Любое нелегальное пересечение границы (даже ради мешка сахарина) силовики трактовали через призму шпионажа и политики:

Статья за нелегальный переход границы: Контрабандиста ловили не на таможне, а в пограничной зоне («зеленая граница»). Автоматически включалась статья 84 УК РСФСР за незаконный въезд в СССР. За это давали до 3 лет лишения свободы.

Обвинение в шпионаже (ст. 58−6): НКВД рассматривал Польшу как главного вероятного военного противника. Обычного мелкого контрабандиста, перешедшего границу, часто заставляли признаться в том, что он «польский шпион» или переносит записки для подполья. Политическая 58‑я статья означала от 10 лет лагерей до расстрела.

Вебер тяжело приподнялся на локте здоровой руки, его взгляд, несмотря на слабость, оставался цепким.

– Портфель фельдъегеря, Пушкарь. Давай его сюда.

Я кивнул Фиче, и тот, суетливо сгоняв в прихожую, притащил потёртый кожаный портфель. Радист передал его мне, а я, в свою очередь, положил его на одеяло гауптманну.

Вебер тут же, не обращая внимания на боль в плече, щёлкнул защёлками. Его пальцы здоровой руки выдернули из портфеля стопку бумаг – он бегло просмотрел первую страницу, потом вторую, и в его мутных больных глазах вспыхнул тот самый хищный огонёк, который я уже видел не раз. Барон поверил, что бумаги настоящие.

– Идите, – коротко бросил он, не поднимая головы. – Если понадобитесь позову.

Я незаметно кивнул Фиче, и мы с радистом, не говоря ни слова, вышли из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

– Пойдём на кухню, – тихо бросил я Фиче, – перетрём с фраерком.

Фича послушно кивнул. Мы прошли по небольшому коридору и оказались на кухне. Соколов сидел на табурете у плиты, сгорбившись и обхватив голову руками. Услышав наши шаги, он дёрнулся и поднял голову. Его глаза – испуганные, бегающие – метнулись с меня на Фичу и обратно.

– Ну что? – хрипло спросил он, сглатывая. – Что он сказал?

– Документы изучает, которые мы притащили. Просил не беспокоить.

– Слушайте… – Соколов понизил голос до шёпота. – Вы сами что обо всём этом думаете? Скоро немцы город возьмут? – Он нервно провёл ладонью по лицу, и я заметил, что его пальцы дрожат. – Нас всех ищут… а что если найдут до того, как…

– Слышь, дружочек, – произнёс я наконец, когда Соколов выдохся и снова обхватил голову руками, – заканчивал бы ты ныть?

Соколов поднял на меня глаза.

– Я не ною, Пушкарь, – огрызнулся он, но получилось у него как‑то слабовато. – Я просто… я просто пытаюсь трезво оценивать ситуацию. Ты же сам понимаешь…

– А я тебе вот что скажу, – перебил я Соколова, – ситуацию ты оцениваешь правильно. Только реакция у тебя неправильная.