— Немцев не видно, — прошептал я, до рези в глазах вглядываясь в даль.

— По идее, и не должно их тут быть… - задумчиво произнёс старшина. - Но немец шпарит будь здоров. Могли запросто нас обогнать, пока мы по лесам таскались.

— Дворы вроде жилые... Дым из трубы идёт — вон, из крайней избы. И собаки где-то лают.

Мы ещё минут двадцать лежали в траве, наблюдая за деревней. Ничего подозрительного не происходило. Где-то громко замычала корова, а из крайней избы вышла старуха в огород.

— Подойдём ближе, — решил старшина.

Мы поползли к деревне, стараясь не светиться. Бабка тем временем скрылась в избе. Вот к ней-то мы и направились. Дверь скрипнула, когда я её приоткрыл, пропуская в сени Матвеича. Внутри было темно, пахло кислыми щами и прелой соломой.

На лавке у печи сидела старуха — маленькая, сморщенная, с платком, сползшим на затылок. Она подняла на нас глаза — выцветшие от возраста, слезящиеся, но страха в них не было никакого.

— Ой, соколики... — прошептала она, и голос её дрогнул. — Свои!

— Свои, бабуль, свои, — тихо ответил старшина, опуская винтовку. — Немцев в деревне нет?

Старуха замотала головой:

— Сказывають, шо не дошли ишшо до нас ироды. Держат их пока ребятки.

— Много вас в деревне-то осталось? — спросил я.

— Да какое... — Махнула бабка морщинистой рукой. — Человек двадцать, может, двадцать пять... Не считала точно. Всё старики, да бабки. Молодёжь-то вся либо в армию, либо в вакуацию. А куды нам, старикам? Гроб, что ли, везде с собой таскать? Помрем, так в родной землице. Сколь нам осталось-то?

Дверь распахнулась и в избу вошёл старик — высокий, худой, с длинной седой бородой почти до пояса и клюкой в руке. Он прищурился, разглядывая нас, потом кивнул:

— Из окружения, робятки?

— Из окружения, дед, — подтвердил старшина. — К своим пробиваемся.

— К Рославлю тады вам надо, сынки... — протянул старик. — Там чичас наши стоять.

— Как бы нам туда побыстрее попасть? — спросил Дорохов.

— Есть короткая тропа через лес, — сказал старик, усаживаясь рядом с бабкой на лавку. — Старая, охотничья. Через болота, по гатям. Мы по ней ещё при бывшем хозяине поместья князе Друцком-Соколинском ходили — лес валили, смолу возили. Она выведет вас к Остру, а там уже до служивых рукой подать. Только аккурат по старым засекам идтить надо – Душатинская трясина спешки не любит.

— А далеко по ней идти? — спросил я, переглянувшись со старшиной.

— Если идти тихохонько, не спеша, а выйти к заутренней[1] - к полудню на месте будете.

— А если сейчас выдвинемся? – спросил старшина.

— А вот ночью в гать лучше не соваться, - качнул головой старик. – Оставайтесь у нас на ночёвку, передохнёте, а уж как рассветёт – и пойдёте. Я вам баньку истоплю, раны перевяжете, - продолжал уговаривать старик, и я понимал, что он прав. Отдых нам не помешает.

Старуха тем временем уже хлопотала у печи:

— Да вы присядьте, соколики, присядьте... Хоть похлёбки горячей похлебайте. У нас тут и хлебушек найдётся, зелень свежая… всё своё – с огорода...

Мы переглянулись со старшиной. Отказаться от горячей еды после нескольких дней впроголодь было невозможно. Но в лесу оставались еще наши ребята, о чём мы и сообщили старикам.

— Шесть человек еще, — сказал старшина. — Двое легкораненых, а одного на носилках тащим — он без сознания…

Старуха аж всплеснула руками:

— Ой, батюшки! Да вы что же стоите-то, робяты?! Макар, беги скорей, зови народ! Всем миром вам поможем! И накормим, и в бане вымоем, и…

Старик скоренько поднялся с лавки:

— Я мигом!

Он схватил клюку и, постукивая ей о половицы, вышел из избы.

— А я сейчас картошечки свежей отварю, яичек поджарю... - засуетилась старуха. — У нас и молочко свежее есть, и пирогов напечём...

Старшина повернулся ко мне:

— Коля, беги в лес, веди ребят сюда. А я тут останусь, - понизив голос, добавил он, - прослежу, чтобы всё чин-чинарём было.

Я кивнул и выскочил из избы. Бежал быстро, несмотря на усталость. Вскоре я уже вывел наш маленький отряд на дорогу, ведущую к деревне. Бойцы шли медленно, стараясь не трясти носилки с Костюком. Жители деревни, а их действительно оказалось совсем немного — все старики да бабки, высыпали на улицу. Одна из старух, увидев раненых, тут же начала громко причитать:

— Ой, голубчики, ой, бедненькие... Да вы проходите, проходите, родненькие...

Впереди всех суетилась уже знакомая мне старуха:

— Раненого — в избу, на кровать! – командовала она не хуже старшины Дорохова. - Остальных — за стол! Сейчас, сынки, сейчас всё будет!

Бойцы, шатаясь от усталости, занесли в избу носилки с Костюком и бережно переложили раненого бойца на кровать. Вокруг него сразу засуетилось пара бабок. Остальных усадили прямо на улице за длинный деревянный стол под навесом.

Жители деревеньки старались с нами поделиться всем, что имели. Как по мановению волшебной палочки, на столе появились миски с горячей похлёбкой и большие куски ржаного хлеба. Старухи спешили налить бойцам парного молока из глиняных кувшинов.

Я видел, как Прудников, держась за перебинтованное плечо, жадно хлебал наваристую похлёбку, а Петренко уплетал за обе щеки жареную картошку с салом. А Савелий просто сидел и смотрел на полную миску еды перед собой, словно был не в силах поверить, что это всё это ему не снится.

[1] Заутренняя служба (утреня) обычно начинается утром около 7:00–8:00, а в воскресные и праздничные дни часто проводится накануне вечером (около 17:00) в рамках всенощного бдения. Исключение составляет только Пасха, когда праздничная заутреня начинается строго в полночь.

После сытной еды старик Макар, которого все в деревне величали Борода, повёл нас в баню. Банька была небольшая, но крепкая и аккуратная. Было видно, что старик за ней следил. Никакой гнили и неприятного запаха в ней не наблюдалось.

Мы мылись по очереди — сначала, пока банька не раскочегарилась и не набрала настоящего жара - раненые, а уже потом все остальные. Вода смывала грязь, пот, кровь — всё то, что накопилось за дни отступления и блуждания по белорусским лесам.

После бани жители угощали нас чаем с пирогами, блинами, булками, медом и вареньем — несли всё, у кого что было. Нашу грязную одежду за это время успели постирать, заштопать и развешать сушиться – к утру будет готово. А пока же мы дули чаи, сидя в чистом исподнем, которое нам тоже собрали по домам всем миром.

У раненого Костюка старушки сменили повязку на чистую, добавили каких-то своих мазей, но парень всё так же не приходил в себя. Посовещавшись со стариками, мы пришли к единственно возможному варианту – оставить нашего бойца на попечении деревенских. По трясине мы с носилками не пройдем, а длительную дорогу в обход Костюк может не перенести.

А потом нас уложили спать, разобрав на постой по разным домам. Мне досталась широкая удобная лавка в избе деда Макара, накрытая матрасом, набитым свежей душистой соломой, на котором я с удовольствием растянулся и мгновенно провалился в сон.

Мне казалось, что я только-только сомкнул глаза, а вот уже кто-то трясёт меня за плечо.

— Коля, подъём! — раздался голос старшины.

Я открыл глаза — в избе было серо, рассвет только начинался.

— Который час? — спросил я, усаживаясь на лавке и протирая глаза.

— Шесть утра, — ответил Матвеич. — Старик говорит, если хотим к полудню выйти – пора перекусить и выдвигаться.

Я поднялся, размял затёкшие ноги, зевая и потягиваясь. После ночи на твёрдой лавке спина гудела, но зато силы вернулись — горячая еда и баня сделали своё дело. Мы вышли во двор, где под навесом был накрыт шикарный завтрак – всё, что мы не доели вчера и ещё приготовленное сердобольными старушками с утра.

— Ну что, ребятки, хорошо подкрепились? — спросил старик, когда мы вылезли из-за стола и начали собираться в путь, натягивая чистые и высохшие вещи.