– Земля им пухом, – тихо произнёс Серёга.

– Земля пухом, – повторил Ким. – Третий расчет орудие потерял – прямое попадание… Но все живы, так, царапины…

А теперь слушайте сюда, ребятки: фрицы сейчас перегруппируются. Думаю, что будет вторая волна. Минут через сорок, может, через час‑полтора. Ваша задача – бить по танкам. Пехоту пусть пулемётчики и пехота встречают. Берегите бронебойные, братцы…

Я прекрасно его понимал – с такими силами невозможно сдержать новую атаку врага. Но окружающие меня бойцы делали невозможное. А у нас осталось всего лишь две пушки! А ведь была когда‑то полноценная батарея – и это всё, что от неё осталось на сегодняшний момент.

– Так точно, товарищ капитан – бронебойные бережем! – ответил я.

– И ещё, – Ким замялся. – Связь со штабом дивизии хреновая. Телефон перебит, рация молчит… Но не дрейфить – связисты уже ушли выяснять причину. Держим позицию до приказа. Ясно?

– Ясно, товарищ капитан.

Ким кивнул, развернулся и ушел. Я смотрел ему вслед и думал: «До приказа… Которого вообще может и не быть». Но вслух я этого не сказал – не мог. Да и права не имел.

Тишина после обстрела была обманчивой – и я это прекрасно знал. Но всё равно ловил себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху, к каждому далёкому звуку, долетавшему со стороны немецких позиций.

Серёга чистил затвор, Фомин сидел и перебирал в ящиках снаряды, словно ждал, что новые появятся в них сами собой, Зайцев возился с колесом, что‑то подкручивая и подгоняя.

Я опять прильнул к прицелу.

– Серёга, – произнёс я, не отрываясь от окуляра. – Что‑то не нравится мне эта тишина.

– А мне всё не нравится, – отозвался друг, не прекращая чистить затвор. – С того самого дня, как фриц на нас попёр.

Я хмыкнул – справедливое замечание – кому может нравиться война?

– Товарищ старший сержант… – тихо произнёс Фомин. – Глядите: дым!

Я тоже его уже увидел. С немецкой стороны поднимались клубы – белые и густые. Они ползли по земле, расползались, накрывая нейтральную полосу плотной пеленой.

– Дымовая завеса, – произнёс я. – Расчёт, к бою!

Это было не похоже на первую атаку. Там они шли нагло, в лоб, совершенно не прячась. Сейчас – совсем другая история. Дымовая завеса означала, что фрицы не хотят, чтобы мы видели, откуда и как они пойдут. Они сменили тактику, и это мне категорически не нравилось.

Дым полз, медленно и неотвратимо закрывая нейтральную полосу белой стеной.

Видимость падала – я видел в прицел только белёсую мглу. А потом я услышал рёв моторов и лязг траков тяжёлой техники. Но не прямо перед нами, а чуть справа. Там, где была позиция Григоряна.

– Справа идут! – заорал я. – Григорян, внимание!

Но Григорян и сам уже увидел – его орудие развернулось, ствол дёрнулся вправо, наводя на невидимую пока еще цель в дыму. И в этот момент дым прорвался. Из белой мглы вынырнули серые фигурки, бежавшие небольшими разрозненными группами, скрываясь за танковой бронёй. В этот раз не было никаких цепей.

Первый танк, вынырнувший из дыма метрах в двухстах от позиции Григоряна, выстрелил. Снаряд угодил прямо в бруствер его окопа – земля взметнулась чёрным фонтаном. Следом выстрелил второй танк. За ним третий и четвертый. Они целенаправленно и методично били по позиции Григоряна.

– Григорян! Ответь! – откуда‑то заорал Ким.

Но ответа не последовало.

Я сжал зубы. Значит, в строю осталось только наше орудие. Ничего, мы еще повоюем!

– Серёга! Бронебойный!

– Готов!

– Огонь! – заорал я.

Выстрел. Ствол дёрнулся. Гильза вылетела, звякнула. Бронебойный вошёл в борт головного танка чуть ниже башни. Танк дёрнулся, но не остановился.

– Ещё! – заорал Серёга, сунув следующий снаряд в казённик.

Выстрел. На этот раз в корму. Танк замер, от него повалил черный дым, а затем сдетонировал боекомплект. Рвануло так, что ему натурально снесло башню.

– Один есть! Заряжай!

Пока мы разбирались с танками, часть пехоты фрицев добежала до левого фланга окопов, с гнёздами пулемётчиков. Я видел, как в воздух взметнулись гранаты и пулемёт замолчал навсегда. Я услышал крики, заполошный треск выстрелов. Увидел, как поднялся в атаку стрелковый взвод, идя на врага в рукопашную.

Но, что там дальше, я уже не видел – второй танк уже спешно разворачивался, стараясь взять нас на прицел. Но Серёга уже зарядил нашу малышку. Выстрел. Бронебойный точно вошёл в борт разворачивающегося танка.

– Два! – заорал Фомин от избытка чувств. – Давай, командир, жги эту заразу!

А вот третий танк успел прицелиться – когда я обратил на него внимание, дуло его пушки смотрело мне прямо в лицо.

– Ложись! – заорал я, бросаясь на дно окопа.

Танк выстрелил. Снаряд прошел буквально в каком‑то десятке сантиметров над бруствером. Площадка за спиной взорвалась фонтаном земли. Осколки камней и комья глины обрушились на нас. Нам повезло, снаряды остались целыми. А вот Фомин громко вскрикнул. Я обернулся – паренёк сидел на дне окопа, зажимая ладонью плечо, а между пальцев сочилась кровь.

– Жив⁈ – рявкнул я.

– Жив! – прохрипел Фомин, не убирая руку от плеча. – Ерунда, товарищ командир! Царапина!

К нему тут же подскочил Зайцев и принялся сноровисто обрабатывать рану.

– Серёга! По этому уроду! Товсь!

Серёга уже дослал снаряд, затвор закрылся – выстрел. Бронебойный угодил в ведущее колесо танка. Тот дёрнулся и встал, представляя собой отличную неподвижную мишень. Мы добили его следующим выстрелом.

Оставшийся целым танк, видя, что дело швах, резко сдал назад, вновь скрываясь в дыму. Я повёл стволом, пытаясь его поймать, но белая мгла сожрала его силуэт. Ушёл, зараза!

Я огляделся – рукопашная на левом фланге закончилась – фрицы не смогли закрепиться у пулемётных гнёзд. Но и наши несли большие потери.

– Фомин, как сам? – произнёс я, подходя к парню.

– Ерунда, товарищ старший сержант, – попытался улыбнуться он, но губы у него дрожали. – Царапина… – повторил он. – И Зайцев, её уже перевязал.

– Сам идти можешь? – поинтересовался я.

– Могу…

– Тогда срочно топай в медсанбат! – распорядился я, осмотрев повязку, наложенную ездовым. И она не вызвала у меня особого доверия.

– Я с вами остану… – попытался возразить паренёк, но я резко его перебил:

– Это приказ, красноармеец Фомин! Исполнять!

Фомин неохотно кивнул, поднялся, держась за плечо, и побрёл по ходу сообщения в тыл. Я проводил его взглядом – паренёк шёл ровно, не шатаясь. Значит, действительно ничего серьёзного. Вернётся. А пока нас осталось трое.

Я повернулся к орудию.

– Боезапас? – коротко бросил я.

Серёга поднял на меня глаза, и я по его лицу сразу понял – новости хреновые.

– Бронебойных – шесть. Осколочных – пять. Картечи – два. Итого тринадцать, – тихо произнёс он.

Я молча кивнул. Тринадцать снарядов на одну пушку. Если фрицы попрут в третий раз – будет полная ж….

– Григоряна больше нет… – тихо произнёс Серёга.

– Третий расчёт… тоже… – вздохнул Зайцев.

– Выходит, братцы, у нас одна пушка на весь батальон осталась, – подытожил я. – И воевать нам с вами надо теперь за себя и за того парня…

– За Арама, за ребят… – эхом произнёс Сергей.

– Ну‑ка, не вешать нос, гардемарины! – Я постарался как следует встряхнуть своих подчинённых. – У Григоряна и у третьего расчёта снаряды должны были остаться – надо их срочно собрать… пока не началось.

– Понял, командир, – коротко ответил он, собравшись.

– Зайцев, идешь с нами, – распорядился я. – Берём всё, что найдём.

Мы двинулись окопами к позиции расчёта Григоряна. Я шёл первым, пригибаясь и стараясь не высовываться – мало ли, стрельнёт снайпер, и пиши пропало. Тел погибших на позиции уже не было. Орудие Григоряна основательно искорёжило после прямого попадания. Стрелять из него уже было нельзя. А вот снаряды уцелели.