Зубов приподнял бровь:

– И что он сказал?

– Сказал, если учитель действительно хорош, пусть поработает и со мной, и с радистом. И даже сказал, что примет его сегодня, только устроит проверку на профпригодность.

– Учитель немецкого, значит… – произнёс он, задумавшись. – Есть такой. Только с ним, наверное, не договориться… У нас в школе преподавал немецкий один человек – Барфус Генрих Робертович. Этнический немец, но родился в России. Человек тихий, незаметный. Живёт один, семьи нет.

– А в чём же проблема? – нахмурился я.

– А в том, что его на днях привлекли к работе в комендатуре. Переводчиком. Теперь он каждый день торчит в комендатуре. Не знаю, будет ли у него для вас время.

– А что он за человек? Был рад приходу немцев?

– Насколько я знаю – нет. Человек в годах – ему за шестьдесят. Беспартийный, к большевикам тоже особого тепла не испытывает: его брата в тридцать седьмом году забрали. Так что человек он… так скажем, нейтральный. Ни рыба, ни мясо.

– Понятно… Но попробовать стоит. Старый барон Вебер – большая величина в городе. Да и генерал‑майор фон Лангерман с ним дружбу водит. Думаю, можно попробовать договориться… Давайте его адрес.

Зубов взял листок бумаги и быстро написал адрес:

– Улица Пушкинская, дом семь. Квартира двенадцать.

– Понял, – кивнул я, пряча листок в карман. – Спасибо, Пётр Михайлович.

– Удачи. И… береги себя, – произнёс Зубов, крепко пожимая мне руку.

Я пожал ему руку и вышел из квартиры. До улицы Пушкинской я добрался минут за десять. Шёл переулками, стараясь не попадаться на глаза патрулям: хоть пропуск и был при мне, но лишний раз мозолить глаза фрицам не хотелось. Да и тратить время на всевозможные проверки не было желания.

Седьмой дом оказался типичной дореволюционной постройкой: два этажа, кирпичные стены, облупившаяся штукатурка, кованые решётки на окнах первого этажа. Подъезд – тёмный, с тяжёлой дубовой дверью и облупившейся краской на стенах. Квартира двенадцать оказалась в конце коридора, рядом с ней висел мятый почтовый ящик с номером квартиры.

Звонка рядом с дверью не было, пришлось стучать. Ждать пришлось долго – минуты три, не меньше. Я уже начал думать, что хозяина нет дома, когда за дверью послышались неторопливые, шаркающие шаги. Затем щёлкнул замок, и дверь приоткрылась.

В щель выглянул пожилой мужчина – худой, с редкими седыми волосами, аккуратно зачёсанными назад.

Лицо – бледное, с глубокими морщинами, глаза – серые, уставшие, за тонкими стёклами очков в металлической оправе. На нём был старый пиджак с аккуратной заплаткой на локте, но выглядевший вполне опрятно.

Пожилой учитель внимательно посмотрел на меня через стёклышки очков. Настороженность в его глазах я прочёл влет.

– Вам кого, молодой человек? – спросил он.

– Барфус Генрих Робертович? – вежливо поинтересовался я. – Меня зовут Николай. Я от Петра Михайловича Зубова.

Услышав имя Зубова, мужчина кивнул:

– А, от Петра Михайловича… Заходите, молодой человек, не стойте в дверях. Только не шумите, пожалуйста – соседи у меня в последнее время нервные.

Он распахнул дверь, и я шагнул в небольшой коридорчик – чистый, аккуратный. На вешалке висел видавший виды матерчатый плащ, у стены стояли старые калоши. Я прошёл в маленькую комнату – небольшую, но уютную. У стены стоял книжный шкаф, забитый книгами. Посреди комнаты – круглый стол, накрытый белой скатертью.

– Присаживайтесь, – Барфус указал на стул напротив стола, а сам сел в старое продавленное кресло. – Что же вы хотели от меня, молодой человек? От старого учителя немецкого языка?

– У меня к вам срочное дело, Генрих Робертович, – ответил я, присаживаясь на указанное место. – Мне нужен учитель немецкого – для меня и ещё для одного человека. Нужно поправить произношение, ну и всё остальное…

– Простите, молодой человек, но я уже занят – немцы привлекли меня переводчиком в комендатуру. Я бы и с радостью вам помог, но свободного времени у меня, увы, нет.

– А если я договорюсь с комендатурой?

– Боюсь, мой юный друг, у вас ничего не получится, – уныло произнёс Барфус.

– Я бы не стал делать столь скоропалительные выводы, Генрих Робертович. Я сейчас работаю на барона фон Вебера. Слышали о таком?

Барфус приподнял бровь:

– Господи, Карл Фридрихович что, вернулся из Германии?

– Уже неделю как здесь, – кивнул я. – Он вполне может договориться…

– Можете мне не объяснять, – усмехнулся учитель. – Я прекрасно знаю, кто такой фон Вебер. Я давно с ним знаком…

Барфус тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла. В его глазах появилась тоска.

– Я преподавал немецкий язык в Рославльской мужской гимназии. Ещё до революции. И сын Карла Фридриховича – тогда ещё молодой Максимилиан – был одним из моих учеников.

Я чуть не присвистнул от неожиданности. Вот это поворот! Значит, Барфус учил немецкому самого Макса Вебера! Такого учителя старый барон не мог не одобрить.

– Он был лучшим учеником, – продолжил Барфус, и в его голосе прозвучали тёплые нотки, – ведь немецкий – это его второй язык. Мы, этнические немцы, никогда не забывали своих корней, даже проживая в России не первым поколением… – Он помолчал, потом горько усмехнулся. – Жаль, что всё так вышло… И ведь хорошо жили до революции… А после всё наперекосяк пошло…

Я молчал, не перебивая старого учителя, давая ему выговориться. Видимо, нечасто он разговаривает на эти темы.

– У меня вот брата в тридцать седьмом забрали – ни за что, по доносу какого‑то завистника. Дали пять лет лагерей. Не пережил. Мне бы теперь радоваться приходу немцев… Но, нет, глядя, что они творят на нашей земле… Я перевожу много документации в комендатуре… И ужасаюсь… Советскую власть я после всего не могу. Но немцы… Я не ожидал такого… Я почти перестал спать, молодой человек… – грустно закончил он и замолчал.

– Понимаю вас, Генрих Робертович, – ответил я. – Я тоже не в восторге от всего происходящего. Но что по моему вопросу? Будете меня учить?

– Хорошо, – произнёс наконец учитель. – Я согласен. Если Карл Фридрихович сумеет договориться с комендатурой. Мои нервы больше не выдержат этого кошмара. Вы хоть знаете, что они намерены сделать с евреями?

– Что? – спросил я, хотя прекрасно это знал.

– Нет‑нет, я не буду вам этого говорить, – замотал головой старый учитель. – Но это чудовищно! Так люди не должны… Когда приступать?

– Для начала нам нужно переговорить с Карлом Фридриховичем. Мы к нему успеваем, если пойдём прямо сейчас.

Он поднялся из кресла, подошёл к шкафу и достал оттуда более приличный пиджак – тёмно‑синий, без заплаток. Надел его, поправил воротник рубашки, повязал старый, но чистый галстук. Он преобразился буквально на глазах – из уставшего старика превратился в уважаемого педагога.

– Пойдёмте, – произнёс он, беря с полки потёртый кожаный портфель. – Я готов к собеседованию.

Мы вышли из квартиры. Барфус запер дверь, мы спустились по лестнице и вышли на улицу. Барфус, несмотря на возраст, шагал бодро. По дороге он молчал, лишь изредка поглядывал по сторонам. До особняка Веберов дошли минут за десять. Ворота были открыты – у входа топтался Савелий, что‑то опять поясняя Штемпелю. Потом его взгляд упал на Барфуса, и в глазах старика мелькнуло узнавание.

– Генрих Робертович? Это вы? – удивлённо произнёс Савелий. – Я вас помню, вы ещё в гимназии преподавали!

Барфус слабо улыбнулся:

– Савелий Лукич? Я тоже вас узнал. Очень рад нашей встрече. – И учитель протянул руку старику.

Савелий просиял, пожав руку учителю – он был рад, что тот его вспомнил.

– Прошу, господин Барфус. Барин сейчас в кабинете, работают‑с.

– Я провожу. – Подхватив учителя под локоть, я повёл его к парадному крыльцу.

Мы прошли через холл – Барфус оглядывался по сторонам с плохо скрываемым волнением. Мы дошли до кабинета барона. Я постучал, услышал «войдите» и открыл дверь. Карл Фридрихович сидел за массивным дубовым столом. При виде нас на его лице мелькнуло удивление.