— Так, — хрипло произнёс Дорохов, опускаясь на мягкий опад хвои. — Костюка сюда кладите – надо внимательно посмотреть, что с ним!

Я, аккуратно придерживая безвольное тело, помог Савелию уложить его на землю. Молодой боец был без сознания, лицо - белое, как полотно, губы – синеватого цвета. Дыхание было поверхностным, частым.

— Санинструктор есть? — Я обвёл взглядом бойцов старшины.

Дорохов молча мотнул головой.

— Бинты хоть остались? Хоть что-то есть?

Снова мне никто не ответил - бойцы виновато опускали глаза. Похоже, что в отряде уже не осталось ни медикаментов, ни перевязочных пакетов — всё потратили раньше.

— Исподнее есть у кого? Запасное, чистое? - Я присел рядом с Костюком и осторожно осмотрел его левую руку, стараясь определить степень повреждения.

— У меня рубаха еще осталась, - отозвался один из бойцов, залезая в заплечный мешок. Только мокрая… - Виновато развёл он руками.

— Рви на ленты! – распорядился я. – Только аккуратно – в грязи не извозите!

— Кость хоть цела? — спросил старшина, внимательно наблюдая за моими действиями.

— Вроде бы цела, — ответил я, осторожно прощупывая предплечье. — Только жгут надо бы снять, да перебинтовать по-человечьи, иначе он тут точно загнётся…

В лесу уже основательно посветлело — первые лучи солнца пробивались сквозь еловые лапы, и можно было теперь хорошо разглядеть рану. Я выдернул из сапога немецкий штук-нож, который отнял в бане у фрица, и аккуратно, чтобы не причинить лишней боли, разрезал рукав гимнастёрки Костюка.

Рана была на предплечье, чуть ниже локтя — рваная, неправильной формы, размером примерно в два пальца. Края раны неровные, словно пуля, пройдя насквозь, вырвала кусок мяса. Из раны медленно сочилась тёмная кровь, а не била струёй — жгут из солдатского ремня, затянутый на руке Костюка выше раны, со своей задачей справлялся.

— Венозное, — пробормотал я, больше для себя, чем для Дорохова. — Значит нужно давящую повязку.

— Чего? — не расслышал старшина.

— Давящую повязку надо, товарищ старшина, — громче повторил я. — Кровь из вены идёт. Жгут долго держать нельзя — руку можно потерять. Надо плотно прижать.

Я огляделся, лихорадочно соображая, а затем вытащил флягу из своего вещмешка. Отвинтив крышку, я плеснул немного воды на рану — смыть кровь, чтобы рассмотреть внимательней повреждения, а также грязь и песок, что могли попасть туда при переправе. Пацан слабо застонал, но не очнулся.

— Спирта, йода, да хотя бы водки ни у кого нет? – озадачил я Дорохова.

— Да откуда бы им взяться? – качнул головой старшина.

— Дезинфекция нужна... – задумался я. – Есть один способ… Ну уж очень болезненный…

— Но лучше уж боль, чем гангрена, - произнёс Матвеич. – Давай, артиллерия – действуй!

— Сейчас будет больно, — пробормотал я, хотя Костюк и был без сознания. — Прости уж, братишка...

Я свернул чистый кусок нарезанной лоскутами ткани в плотный комок — получилась самодельная «вехоть». В деревнях такие вихотки из грубого льняного или конопляного холста использовали вместо мочалок в бане. Сейчас эта «вехоть» тоже мне послужит.

Я осторожно, но твёрдо ввёл край тампона в рваные края раны и начал вычищать. Остатки одежды, речной ил, мелкие песчинки, сгустки грязной, потемневшей крови — всё это нужно было убрать насколько возможно – рана должна быть чистой. Костюк даже без сознания дёрнулся, его лицо исказилось, а из горла вырвался тихий, жалобный стон.

— Держите его! — бросил я Дорохову и Савелию, стоявшему рядом.

Здоровяк со старшиной навалились на пацана, прижимая его к земле. Я продолжал работать вехотью, методично вычищая рану слой за слоем. Ткань мгновенно пропиталась тёмной жижей, я отбрасывал её и брал новый кусок. Кровь пошла снова, несильно — жгут я еще не снимал, но это было даже хорошо: часть грязи вымоется вместе с ней.

— Держись, браток, держись... — шептал я, чувствуя, как у самого дрожат руки. — Ещё чуть-чуть...

Наконец рана стала относительно чистой. Ну, насколько можно в подобных условиях. Теперь — самое главное.

— Патрон! — бросил я, не поднимая головы. — Винтовочный!

Один из бойцов протянул мне патрон от трёхлинейки. Я взял его в левую руку, а в правую — немецкий штык-нож. Поддел остриём край пули, ухватил покрепче и, поворачивая из стороны в сторону, потянул. Наконец, после нескольких секунд возни она вышла из дульца гильзы.

Я высыпал серовато-чёрный порошок бездымного пироксилинового пороха прямо в рану Костюка.

— А вот сейчас точно будет худо, — предупредил я старшину. — Держите парня покрепче!

Дорохов нахмурился, но послушно навалился на ноги парня, а Савелий удерживал плечи. Я достал из кармана зажигалку и крутанул колёсиком. Порох вспыхнул мгновенно. Сухой, резкий хлопок, ослепительная жёлто-белая вспышка — и едкий запах палёного мяса ударил в нос.

Порох моментально спек сосуды, прижёг рваные края, выжигая остатки бактерий в ране. Метод варварский, дикарский, «окопный» — но именно так спасались бойцы, когда медиков и даже простейших обеззараживающих препаратов рядом не было. Костюк дёрнулся так, что Савелий и старшина едва его удержали.

Даже без сознания его тело отреагировало на адскую боль — мышцы раненой руки резко дёрнулись в судороге, пальцы сжались в кулак, предплечье напряглось так, что проступили вены. Но на этом тело не успокоилось — судорога пошла дальше, охватив плечо, грудь, ноги. Костюк выгнул спину, оторвав лопатки от земли, его пятки застучали по мягкому опаду хвои.

Голова запрокинулась назад, а челюсти сомкнулись с такой силой, что, казалось, ещё немного — и эмаль зубов не выдержит - треснет. И всё это молча, с лицом, искаженным гримасой боли.

Вспышка погасла так же быстро, как и вспыхнула. От раны еще тянулся тонкий сизый дымок, и запах палёного мяса стал ещё гуще, ударяя в нос, вызывая тошноту. Тело бойца расслабилось, обмякло, и он снова провалился в беспамятство.

— Всё, — выдохнул я, — теперь перевязка…

Я подождал некоторое время, пока рана остынет, после чего внимательно осмотрел, образовалась ли на ране плотная темная корка и не пробивается ли сквозь нее кровь. Насколько я помнил, эта корка называется «термическим заслоном», который и должен был блокировать кровотечение.

И только убедившись, что «заслон» держится, я взял влажные тряпичные ленты, нарезанные из нательной рубахи, свернул из кусков ткани плотные тампоны, размером немного превосходящие сквозное отверстие, и приложил их к ране с двух сторон.

Затем начал туго, виток за витком, наматывать давящую повязку. Костюк к этому времени лежал неподвижно, только грудь его чуть поднималась и опускалась — дышал он сейчас ровно и глубоко. И это не могло меня не порадовать – может, повезёт парню, и мы успеем доставить его до какого-нибудь госпиталя.

Закончив бинтовать, я постепенно начал «отпускать» затянутый жгут из ремня, перекрывший кровоснабжение руки выше локтя. Действовал я осторожно - ведь если сильно его ослабить, резкий скачок давления крови может прорвать свежеобожженную корку, и кровотечение начнется заново.

Когда жгут был полностью снят, я еще несколько минут наблюдал за состоянием повязки. На белой ткани прямо над раной медленно расползалось бурое пятно. Оно медленно увеличивалось в первые две-три минуты, а затем остановилось. Я облегченно выдохнул - пороховой струп и давящая повязка сделали своё дело - боец спасен от потери крови!

Еще некоторое время я понаблюдал за цветом пальцев на раненной руке Костюка – они постепенно розовели, теряя меловую бледность после перетяжки. Значит, всё в порядке – рука не отмирает.

— Теперь руку на перевязь, — произнёс я. — А лучше прямо к телу примотать, чтобы не болталась. Тогда риск сорвать ожоговую корку будет минимальным.

Что я и проделал, привязав руку к туловищу остатками рубахи с помощью Савелия.

После проведённой операции старшина, да и не только он – все оставшиеся в живых бойцы молча смотрели на меня, как на какое-то чудо. После небольшого молчания Дорохов хрипло произнёс: