Неожиданно старый барон впился в меня взглядом:

– Николай, ты же русский! Неужели я не прав? Скажи. Если ты с нами, то тебе придётся воевать против всех – и против красных, и против немцев. Если же нет…

Я посмотрел ему в глаза. В эти холодные, стальные глаза старого георгиевского кавалера, который воевал против немцев в Первую мировую, а теперь служил в Абвере. Но служил он, как оказалось, лишь для вида. Он всей душой ненавидел большевиков, но ещё сильнее ненавидел немцев‑оккупантов.

Этот боевой старик осознавал себя настоящим русским патриотом, правда дореволюционного имперского разлива. Он был патриотом мозга костей, до последней капли крови, невзирая даже на то, что по происхождению он чистокровный немец. Но он искренне считал себя русским, и привил это своему сыну.

Я знал, чем закончится эта война, знал, что Германия проиграет, знал, что план старого барона обречён. Фрицев выпнут из России без помощи таких вот Веберов и иже с ними. Невзирая на его показную «любовь к Отчизне» – он враг. Но его признание играло мне на руку – барона можно было использовать против фрицев. А мне сейчас нужно просто отыгрывать свою роль до конца.

– Ваше благородие, я – русский, и я с радостью присоединюсь к вашей борьбе!

Старый барон кивнул, удовлетворённый моим ответом. Он поднял бокал с вином:

– Тогда выпьем за будущее России, господа! За настоящую Святую Русь!

Мы все повторили его тост и выпили. Старый барон поставил опустевший бокал на стол и медленно обвёл нас взглядом.

– А теперь мои верные друзья, соратники и родные, – произнёс он тихо, – вы должны понять, что именно и как мы будем делать, чтобы достичь поставленной цели.

Он поднялся из кресла и подошёл к окну. За тяжёлыми бархатными шторами, которые Савелий успел развесить, шелестел сад – одичавший, заросший, но всё ещё живой. Старый барон раздвинул шторы рукой и долго смотрел на буйную зелень.

– За двадцать с лишним лет, – произнёс он, не оборачиваясь, – я не только много думал. Живя в Мюнхене, я не стал уподобляться некоторым… – Барон брезгливо поморщился, – что просто сидели и жалели себя, наматывая сопли на кулак. Я работал. Денно и нощно. Я собирал информацию по крупицам. Я искал нужных и решительных людей.

Он повернулся к нам, и я увидел, что в его руках появился изящный кожаный портфель – я даже не заметил, откуда он его взял. Карл Фридрихович вернулся к столу, сел в кресло и открыл портфель, из которого вытащил толстую записную книгу, переплетённую чёрной кожей, с потёртыми углами.

– Это, – он положил книгу на стол, – результат двадцати лет моей работы. Список.

Максим нахмурился:

– Какой список, отец?

– Список тех, кто может стать нашей опорой в предстоящей борьбе, – ответил старый барон. – Тех, на кого мы можем опереться, когда придёт время.

Он открыл книгу, и я увидел – все её страницы были исписаны мелким, аккуратным почерком. Некоторые записи были помечены красным карандашом, некоторые – синим и зелёным.

– За эти годы, – произнёс барон, – я собрал информацию о сотнях и тысячах людей. Это бывшие офицеры императорской армии, которые не смогли вырваться за границу и затаились в СССР. В списке не только офицеры, но и дворяне, купцы, интеллигенция – те, кто сумел выжить, приспособиться, но не смириться. Те, кто ненавидит большевиков всей душой, но вынужден молчать и притворяться.

Он провёл пальцем по одной из страниц.

– Вот, – он ткнул в строчку, – бывший полковник лейб‑гвардии, живёт в Москве, работает… кем бы вы думали? – старый барон усмехнулся. – Начальником цеха на заводе «Динамо». Коммунист с двадцатилетним стажем. А на самом деле – наш человек. Он ждёт.

– Откуда ты знаешь, отец? – тихо спросил Максим.

– А ты думаешь, Макс, зачем я пришёл к Фридриху Гемпу[3], еще на заре становления «Абвера»? И удержался на своем месте и при Гюнтере Швантесе, Фердинанде фон Бредове, Конраде Патциге, и не утратил своих позиций и при «Хитром Лисе»[4]?

[1] «Хванчкара» – природно‑полусладкое грузинское красное вино из винограда сортов Александроули и Муджуретули, выращенного в окрестностях села Хванчкара, которое расположено в Амбролаурском районе региона Рача–Лечхуми. До Октябрьской революции именовалось Кипиановским («кипиани»). Послужило прообразом остальных природно‑полусладких вин Грузии (вроде кахетинского «Киндзмараули»).

[2] На самом деле это было сказано несколько позже – на официальном выступление Эрика Коха на совещании в Ровно в 1942 году, где он озвучивал свои планы по «умиротворению» и эксплуатации захваченных территорий.

[3] Фридрих Гемп – первый начальник службы, заложивший основы структуры «Абвера».

[4] «Хитрый лис» (Der коnsequente Fuchs) – самое известное его прозвище в военных и политических кругах Германии. Он получил его за невероятную изворотливость, ум, умение вести двойную игру и находить выход из самых сложных дипломатических и шпионских тупиков.

– И зачем же ты это сделал, отец? – задал сам собой напрашивающийся вопрос младший Вебер.

– Мне нужны были люди, – ответил барон. – Союзники, сторонники – те, кто не смирился с реальным положением вещей.

– Как ты с ним связывался?

– Частично используя возможности Абвера, – ответил старый барон. – Частично собственные контакты. Эмигранты, которые ездили в СССР в двадцатые и тридцатые годы – по делам, по приглашению, по фальшивым документам. Некоторые из них передавали письма. Некоторые – просто слова. И я собирал всё, что мог.

Он перевернул страницу.

– Вот, например – бывший штабс‑капитан, живёт в Петрограде. Работает учителем в школе. Жена – дворянка, дочь расстрелянного генерала. – Старый барон поднял глаза, и в его взгляде был тот самый фанатичный огонь. – Таких людей – сотни. Тысячи. Они разбросаны по всей России. Они притаились, затаились, но они не сломлены. Они ждут. И как только повернётся подходящий момент – они придут нам на помощь.

Максим молчал. Я видел, что он обдумывает слова отца. Савелий тоже слушал, затаив дыхание. Ведь его старый хозяин озвучивал и его собственные мысли и желания – задавить большевиков, а после дать хорошего пинка и самим немцам.

– Но это не всё, – продолжил старый барон, – есть ещё и те, кто, как и я, уехал за границу. Наши люди есть в Париже, в Берлине, в Харбине, даже в Буэнос‑Айресе. Они помнят о России, и тоже ненавидят большевиков.

Он посмотрел на сына, лицо которого превратилось в каменную маску, а на лбу пролегли глубокие морщины.

– Я писал им… Писал годами… Писал, что придёт время, и мы вернёмся. Что Россия не потеряна. Что мы должны быть готовы. И многие из них – они готовы. Они ждут моего зова.

– И они приедут? – спросил Максим.

– Да! – уверенно ответил старый барон. – Те патриоты, кому судьба России не даёт спокойно спать. Те, кто не может жить в чужой земле, зная, что их Родина – растоптана. Они приедут, Макс, когда мы будем готовы.

– А когда мы будем готовы, отец?

Барон закрыл папку и посмотрел на нас:

– Для этого еще нужно многое сделать, – твёрдо произнёс он. – Сначала – мы будем помогать немцам. Поможем им вычистить большевиков. Одновременно с этим будем формировать… собственную армию… Действительно освободительную армию России!

Все присутствующие молчали, глядя на него.

– А потом – когда большевиков не останется, когда немцы сами ослабнут в этой войне – мы поднимем всех наших людей против них самих. И я уверяю вас, что императорских офицеров, которые помнят, что такое честь и долг, будет достаточно. И мы выкинем всех немцев с нашей земли к чёртям собачьим.

Максим медленно кивнул.

– Ты думаешь, что у нас это получится, отец? – произнёс Макс. – Я даже представить себе не могу, как это – идти против всей военной мощи Рейха.

– Я не думаю, сын, – ответил старый барон, – я знаю это. Россия никогда не стояла на коленях перед внешним врагом. А вот враги внутренние её частенько роняли… не без участия врагов внешних, – добавил он, немного помолчав. Его голос стал тише, но об него сейчас можно было реально порезаться. – Неужели вы думаете, что большевики победили сами? Одной лишь силой народного гнева? Глупости! Их привели к власти! И знаете кто? Те самые твари, кто сейчас вещает о «крестовом походе против большевизма».