До конца 1941 года проверка велась силами Особых отделов дивизий и армий прямо в прифронтовой полосе. Только в декабре этого же года выйдет соответствующее Постановление ГКО, которое централизует эту систему. Вышедших будут направлять на армейские сборно-пересыльные пункты, где и будет идти проверка.

Сейчас же нас тоже ждала проверка, только прямо здесь, в прифронтовой полосе.

Младший политрук жестом приказал нам отступить назад на несколько шагов от сложенного на землю оружия.

— Откуда же вы такие вылезли? — Покачал головой один из солдат, собравший винтовки и мой автомат.

— У чёрта из задницы! – неожиданно громыхнул Савелий во всю мощь своих исполинских лёгких, что солдатик аж подпрыгнул, рассыпав собранные винтовки.

— Оно и видно, что из задницы, - не остался он в долгу, - и запашок соответствующий!

— Филинов! – одёрнул его младший политрук. – Разговорчики с задержанными!

— Да, товарищ командир, оплошал, – ответил боец, закидывая винтовки за спину.

— Документы — сдать! – подойдя к нам поближе, протянул руку особист.

Я достал из кармана слегка покорёженный и попорченный кровью и водой комсомольский билет Коли Сиротинина и протянул его младшему политруку:

— Сиротинин Николай Владимирович, — представился я. — Старший сержант, наводчик орудия 55-го стрелкового полка…

— Позже всё расскажешь в подробностях, - прервал меня особист, внимательно рассматривая билет и сверяя фотографию с моей физиономией. – И почему без формы - расскажешь, и откуда взял немецкий автомат - тоже расскажешь… Следующий! Старшина Дорохов, если не ошибаюсь…

— Не ошибаетесь, товарищ младший политрук. – И старшина протянул особисту точно такой же замызганный документ, как и у меня – только это был не комсомольский, а партийный билет.

— Член партии? – даже с каким-то удивлением произнёс особист, принимая от Дорохова кирпично-красную книжицу.

— Член ВКП (б) с тридцать пятого, - сурово ответил Матвеич, а глаза особиста даже как-то потеплели.

Для меня это факт тоже был понятен, ведь для красноармейца и младшего командира это был самый весомый документ в 1941 году. Если старшина сохранил партбилет, находясь в окружении — для особиста это сильнейший аргумент в пользу его верности присяге. Предатели и дезертиры уничтожали партбилеты в первую очередь. Ведь стоило попасть с таким документом к врагу, и всё – финита ля комедия – коммунистов и комиссаров немцы уничтожали первыми.

— Ты сказал, старшина, что из 624-го полка, а Сиротинин - из 55-го. Как так?

— Вместе выходили, товарищ младший политрук, - ответил Матвеич. – Из моих бойцов – младший сержант Ковбасюк, - он указал на Савелия, - красноармейцы Прудников и Петренко.

Особист кивнул и указал на Вебера:

— А это кто?

— Красноармеец Еремеев, — спокойно ответил старшина. — Из сапёров он. Прибился к нам по дороге.

Младший политрук прищурился, внимательно посмотрел на «сапера»:

— Красноармеец Еремеев, — представился гауптманн. — 162-ой отдельный сапёрный батальон.

Командир заградотряда молча кивнул, протянул руку:

— Документы!

— У меня только вот, товарищ младший политрук… - Еремеев полез в нагрудный карман и достал из него почти пришедшую в негодность бумажку после форсирования реки и купания в болоте. – Больше никаких документов нет!

И тут в моей голове проявилась очередная порция знаний - на этот раз не из памяти Коли, а из моего собственного прошлого. Из тех сотен книг и документов по истории Великой Отечественной, которые я перечитал в своём времени, готовясь к... да чёрт его знает, к чему готовясь. Возможно, просто интересовался.

Немецкая разведка готовилась к войне с СССР весьма и весьма основательно. Что-что, а боши это умеют. Фрицы изучали наши уставы, законы и делопроизводство. По закону «О всеобщей воинской обязанности» каждый боец РККА обязан был иметь документ. Немцы прекрасно знали, что в Красной Армии существовали военные билеты, приписные свидетельства и красноармейские книжки, введённые ещё в далёком 1918 году.

Однако Абвер пропустил один критически важный момент - секретный внутренний приказ Наркома обороны СССР, выпущенный летом 1940 года. Приказом запрещалось выдавать красноармейские книжки бойцам, чтобы данные не достались врагу в случае плена. И немцы об этом запрете так и не узнали.

В результате в начале войны Абвер массово снабжал засылаемых диверсантов идеально сработанными поддельными красноармейскими книжками. Для немцев это было логично - раз у каждого красноармейца должна быть книжка, значит, и у их агента она тоже должна быть.

Но они не знали, что в реальности настоящие красноармейцы в прифронтовой полосе летом сорок первого эти книжки при себе не имели - их хранили в полковых канцеляриях. И вот сейчас Вебер стоял перед особистом, и в его руках была какая-то мятая и вымокшая бумажка.

А красноармейской книжки не было! И этот факт удивил уже меня самого – я-то рассчитывал, что Вебер как раз на этом и проколется. Получалось, что гауптманн был гораздо более подготовленным агентом, чем я о нём думал. И не допустил такого прокола.

— Что это за филькина грамота? – поморщился особист, брезгливо разглядывая бумагу.

— Удостоверение, товарищ командир! – четко отрапортовал Вебер.

— Сам вижу, что таким удостоверением сейчас даже подтереться нельзя… - буркнул младший политрук, аккуратно пряча бумажку в планшет. – Разберёмся. Медальон снимай! И все остальные тоже снимайте!

Собрав «ладанки», особист повернулся к своим бойцам:

— Увести задержанных для дальнейших разбирательств.

Под конвоем нас сопроводили к какой-то землянке, расположенной чуть в стороне от основного расположения части. Завели внутрь, закрыли за собой дверь и оставили подле неё часового. Землянка оказалась тесной, сырой и сделанной на скорую руку.

Убогий интерьер был мне до боли знаком, как, впрочем, и любому бойцу, кому довелось провести немало времени на передке. Хоть и пробежали десятилетия между этой войной и той, о которой я никак не мог вспомнить, но военные землянки так и не изменились.

Пахло здесь влажной землей, дешевым табаком-махоркой и легко узнаваемым кисловатым запахом человеческого пота и немного кровью. Теперь вот, с нашим здесь заключением, будет еще благоухать и Душатинской трясиной. Но, к счастью, мы к этим ароматам успели принюхаться.

Бойцы тут же без сил попадали на сколоченные вдоль стен широкие нары, только старшина уселся с самого края, привалившись спиной к стене и положив пустые руки на колени. Никто не роптал – все слишком вымотались, да и понимали, что так и должно быть с распростёртыми объятиями их никто встречать не будет.

Прошло минут сорок, когда дверь, сколоченная из толстых необструганных досок, со скрипом распахнулась. На пороге появился тот самый молодой особист с перебинтованной головой.

— Дорохов! На выход! – распорядился он.

Матвеич спокойно поднялся, поправил ремень, пилотку и, слегка прихрамывая, шагнул за порог. Дверь за ним зарылась с тем же мерзким звуком. Нервное напряжение в землянке нарастало - все прекрасно понимали: вот сейчас и начнется та самая «фильтрация». Память на этот счет мне была доступна, и я прекрасно помнил, как в моем времени в документалках и прессе рассказывали об этих процессах.

Проверкой занимались Особые отделы дивизий и армий прямо в прифронтовой полосе. Обстановка была накалена до предела. Фронт рушился, немцы непрестанно давили, продвигаясь вперед, создавая котлы. Особисты работали на износ, выискивая шпионов, дезертиров и «трусов».

В такой нервной обстановке у них не было времени на долгие разбирательства - каждого бойца, вышедшего из окружения, по умолчанию, считали подозрительным, пока было не доказано обратное. Конечно, случались фатальные и трагические оплошности, ломавшие людям судьбы. Но я наделся, что в нашем случае всё будет иначе.