Погружение приостановилось, чего нельзя было сказать о его напарнике, окончательно ушедшем под воду, оставив после себя лишь медленно расходящиеся круги на чёрной поверхности, да россыпь пузырей, лопающихся с весёлым «чпоком».

— Держи! — заорал старшина, протягивая слегу Веберу – свою я уронил в воду.

Матвеич, распластанный на настиле, как ящерица, продолжал держать меня за ногу одной рукой. Остальные бойцы тоже растянулись на прогнивших брёвнах цепочкой, держа друг друга за ноги, чтобы Вебер не утянул старшину в трясину.

— Держите крепче, хлопцы! Держи, сукины дети! — рычал Матвеич, вцепившись в жердь мертвой хваткой.

И гауптманн начал потихоньку выбираться из жидкого засасывающего капкана.

— Р-р-раз! — натужно выдохнул Савелий, перехватив шест из рук Матвеича и потянув его на себя. – И еще раз! Навались!

Бревна стонали и трещали, прогибаясь под нами. Я чувствовал, как погружаюсь в болотную жижу вместе с гатью, но тоже взялся за слегу, на которой мертвым грузом висел гауптманн.

— Тяните, мужики! – заорал Матвеич, и вся наша составная конструкция начала постепенно отползать от края трясины, вытягивая из неё Еремеева-Вебера. Последним чудовищно надрывным усилием мы выдернули его из трясины и затянули на относительно твердый настил. Вебер рухнул на бревна, жадно глотая воздух и надсадно кашляя – болотной жижи он успел нахлебаться сполна.

— Отползайте назад, братишки! – прохрипел старшина, с трудом разжимая сведённые судорогой пальцы диверсанта на слеге. – Хоть одного, да вытащили…

— А Мирон-то утоп… - произнес Петренко, имея в виду второго «сапера». – Жуткая смерть…

Я ничего не стал говорить на этот счет, ведь никто не из наших не знал, что никакой он не Мирон, а вовсе может быть какой-нибудь Макс или Магнус. Туда ему, в общем, и дорога. Хотя, как знать, может быть из него можно было выбить в особом отделе тонну полезной информации. Но у меня пока для этого имелся сам гауптманн Вебер, а он был в этой команде за старшего.

Вебер лежал на брёвнах, тяжело дыша. Сейчас он выглядел жалко и беспомощно — совсем не так, как должен выглядеть гауптманн Абвера, элитный офицер немецкой разведки.

— Сука... — хрипло произнёс он.

— Бывает, браток… - попытался утешить его старшина. – Ты сделал всё, что мог – чуть сам следом не отправился.

Вебер кивнул, не поднимая глаз. Но я видел, как дёрнулся уголок его рта — не от горя, а от злости. Он потерял напарника и теперь мог надеяться только на себя.

— Подъём, бойцы! — скомандовал старшина, поднимаясь на ноги. Нельзя было давать бойцам расслабляться, чтобы в голову не полезли всякие нехорошие мысли. — Мирону мы уже ничем не поможем!

Красноармейцы зашевелились, неохотно поднимаясь с брёвен. Происшествие всех выбило из колеи, но расслабляться и впадать в уныние, было нельзя.

— Идём в прежнем порядке! — распорядился Матвеич. — Бдительность утроить!

Здоровяк кивнул и двинулся вперёд, осторожно переступая с бревна на бревно. За ним — Петренко, потом Прудников, старшина, я и псевдо-сапер Еремеев.

Теперь Гауптманн двигался куда медленнее и осторожнее, чем до происшествия. Мы шли молча. Только хлюпанье воды да скрип брёвен нарушали болотную тишину. Трясина вокруг нас дышала, булькала, выпускала пузыри, и конца-края ей не было видно.

Еще несколько часов мы топали до противоположного конца гати, к счастью всё обошлось без приключений. Бойцы один за другим выбирались из трясины на твёрдую землю, обессиленно падали на траву – переход по болоту вымотал всех без исключения, даже грёбаного фрица. Но долго нам разлёживаться не дал старшина.

— Подъём! — скомандовал он через полчаса. — Некогда отдыхать!

И мы двинулись дальше — на восток, прочь от этой проклятой трясины. Обычный лес после затхлого болота показался чуть ли не раем, особенно наличие твёрдой почвы под ногами. Но выглядели мы как вывозившиеся в грязи поросята. Ну, и запашок от нас шел соответствующий. Вот только привести себя в порядок было негде.

— Вот набредем на какой-нибудь водоём, там и остановимся, - пообещал Дорохов. – А сейчас – топайте, ребятки, веселее!

Лес постепенно редел, деревья расступались, уступая место низкорослому кустарнику и молодым берёзкам. Мы шли уже несколько часов, а ничего похожего на нормальный ручеек, где можно было бы умыться и простирнуть одежду, которая к этому моменту высохла сама по себе, нам так и не попалось.

А вот ноги уже основательно гудели, о чём старшине и сообщил Петренко, рана которого, по всей видимости, воспалилась после купания в грязном болоте.

— Командир, - произнёс боец, - дай отдышаться! Совсем мочи нет! – взмолился он. – Еще и плечо это, он указал на перебинтованную руку, – дергает так, что челюсти сводит!

Его поддержали остальные бойцы, даже Савелий. А я уж думал, этого здоровяка ничем не пронять. Ан, нет, и у него, как оказалось, есть какой-то свой предел прочности – он просто сбил ноги до крови в мокрых сапогах и портянках, хотя остальные как-то умудрились этого избежать.

Один лишь Вебер ничего не сказал, продолжая молча топать в хвосте колонны, похоже, что подготовка у этого фрица была отменная. Да и трусом он не был – до последнего пытался вытащить из трясины своего напарника. И вообще, для того, чтобы находиться постоянно в кругу врагов, выдавая себя за своего, нужны стальные яйца…

Ну, и нервы тоже. За это я его, возможно, и уважал, но этот факт ничуть не изменил моего желания прибить эту тварь. Но слишком уж ценным могло оказаться содержание его «чердака», чтобы просто пустить его в расход. Пусть лучше уж особисты вывернут херра гауптмана наизнанку.

Постепенно где-то далеко впереди начал проявляться какой-то монотонный глухой гул: артиллерия? авиация? танки? Что? Нет, это точно не пушки – уж что-что, а этот звук «сенсорика» Николая ни с чем бы не спутала – это явно что-то другое. Ровный, монотонный гул множества голосов, лязг металла, рёв моторов.

— Слышите? — тихо произнёс Петренко, останавливаясь и прислушиваясь.

— Слышу, — через мгновение кивнул старшина, словно различив в этом звуке что-то знакомое. — Это наши. Далеко ещё, но точно наши!

Сердце у меня внезапно ёкнуло от давно не испытываемого чувства — облегчения. Неужели дошли? Мы прибавили шагу. Лес вскоре расступился, и перед нами открылась широкая грунтовая дорога, а за ней — поле, усеянное воронками от недавних бомбёжек.

С высокого пригорка, на котором мы выскочили из леса на краю этого большого поля, виднелись окопы, блиндажи, замаскированная сетками техника, несколько танков – в общем, было видно, что здесь приготовлен настоящий оборонительный рубеж. И мы вышли именно туда, куда и стремились.

— Стой! — неожиданно рявкнул часовой, вынырнув из кустов, и которого мы банально прохлопали, забыв обо всём на свете при виде своих. — Оружие на землю! Руки поднять!

Старшина снял с плеча трехлинейку и бережно положил её на землю. Затем поднял руки над головой. Все остальные, не сговариваясь, последовали его примеру.

— Свои мы, советские! Из окружения выходим, товарищи! — крикнул Матвеич. — Старшина Дорохов, 624-й стрелковый с группой бойцов!

Красноармеец, выглянувший из кустов, и продолжающий держать нас на мушке, недоверчиво прищурился.

— Хрен его знает, какие вы «свои»… — произнёс он, - особенно вон тот – с немецким автоматом. — Указал он на меня стволом «мосинки»... - Товарищ младший политрук, тут еще одни якобы «из окружения» нарисовались.

Из кустов на дорогу выбрался особист — молодой, худощавый, с перебинтованной головой. Он внимательно оглядел нашу группу оборванцев, грязных, измождённых, от которых за километр несло болотной тиной. И, судя по кислому выражению его лица, особо не впечатлился.

Я в этот момент кое-что вспомнил из своего времени, а именно: каким образом работала армейская система проверки вышедших из окружения. Ведь на сегодняшний день никакой особой системы и не было - она только-только начинала формироваться.