– Как же так? – тихо произнёс он. – Как они могли что‑то пронюхать?

– И ещё… Уже когда мы уходили, то наткнулись на одного из десантников. Он пытался прорваться, но был тяжело ранен…

Я сделал паузу, подбирая слова.

– Он был уже при смерти и умер у меня на руках ничего не сказав.

Я достал из кармана медальон – тяжёлый чёрный металл с оскаленным волком – и протянул его Веберу. Барон взял жетон в здоровую руку, долго рассматривал его при свете керосиновой лампы. Его пальцы слегка подрагивали, но лицо оставалось каменным.

– Я знаю, чей это жетон… – тихо произнёс он наконец. – Чёрт, всё опять пропало! – выругался он.

– Не все, Максим Константинович, – возразил я. – Мы с Фичей живы. Силы, конечно не те…

– Если их там ждали… значит, кто‑то слил красным эту информацию. – Вебер снова посмотрел на медальон в своей руке, затем осторожно положил его на тумбочку рядом с лампой. – Значит, в центре завелся «крот»…

Отлично! Гауптман сам сделал необходимый вывод, так что не пришлось даже подталкивать его к этому. На нас с Фичей он даже не подумал. А что, мы с ним смертники, которых чекисты тут же поставят к стенке если поймают.

– Хорошо, – произнёс он наконец. – Вы сделали всё, что могли. Отдыхайте. Завтра подумаем, что делать дальше.

Я кивнул, поднимаясь с табурета. Фича тоже выдохнул – казалось, камень свалился у него с души. Мы вышли из спальни, прикрыв за собой дверь. В коридоре нас уже ждал Соколов – всё ещё бледный, но уже заметно повеселевший.

– Чаю, Штемпель! Срочно! – озадачил я его. – А еще лучше сто грамм налей – продрогли в этом болоте как собаки!

– Вы бы это… хоть умылись бы что ли? – обвинительным тоном заявил Соколов. – И одежда у вас грязная, уделали мне все полы…

– Слышь, деятель, – рыкнул я, – а если всеку? Мы с Фичей чуть не сдохли, а…

Соколов не дослушал, и юркнул на кухню. Через мгновение он вернулся с подносом, на котором стояли две наполненные гранёные стопки и пузатый графин с мутноватой жидкостью.

– Вот это по‑нашему! – кивнул я, схватив одну из стопок. – Фича, давай согреемся.

Радист послушно взял вторую стопку, опрокинул её залпом и поморщился. Я тоже выпил – самогон оказался крепким, с горьковатым привкусом полыни. Обжигающая жидкость прошла по горлу и рванула теплом где‑то в районе живота. Напряжение, в котором приходилось существовать на протяжении последних суток, постепенно отпускало.

Сбросив в ванной грязную одежду и ополоснувшись под холодным душем – топить титан времени не было – я привел себя в божеский вид, нацепив чистое исподнее. Потом был быстрый перекус, после которого я завалился на диван. Сон пришёл быстро – тяжёлый, но без сновидений.

А разбудил меня запах жареной картошки. Я открыл глаза – в комнате было светло, солнце уже поднялось высоко. На часах – без четверти двенадцать. Я поднялся, потянулся – тело гудело после вчерашнего боя и забега по лесу, но голова была ясной.

Умылся и зашел на кухню. Фича сидел за столом, молча уплетая картошку с луком. Соколов возился у плиты.

– Как Барон? – спросил я, садясь напротив радиста.

– Спит ещё, – тихо ответил Соколов. – Температура к утру снова поднялась. Но потом вроде полегчало…

– Понятно, – кивнул я, – пусть спит. Как проснётся, сделаю ему перевязку и рану посмотрю. Мало ли чего там…

Мы успели доесть, когда из спальни донёсся слабый, но властный голос:

– Пушкарь… Зайди.

Я кивнул Фиче – ты, мол, подожди тут – и вошёл к барону. Вебер сидел на кровати, опираясь на спинку.

– Разрешите взглянуть на рану, Максим Константинович? – спросил я с порога.

– Давай, – разрешил он.

Я аккуратно разматывал бинты, стараясь не тянуть присохшую к краям ткань. Вебер терпел молча, только желваки на скулах ходуном ходили. Когда повязка была снята, я внимательно осмотрел плечо. Моя «варварская» операция – ножом, плоскогубцами, солёной водой и стрептоцидом – дала отличный результат.

Если позавчера края раны были еще багровыми, то сейчас они выглядели гораздо лучше. Сама рана представляла собой глубокий, но уже подсыхающий канал, из которого лишь немного сочилась чистая сукровица без каких‑либо гнойных выделений.

– Неплохо, – констатировал я, приступая к перевязке. – Заживает.

– Хорошо почистил, – хрипло произнёс Вебер.

Я закончил бинтовать, но не ушел – ведь зачем‑то немец меня позвал.

Вебер помолчал, глядя куда‑то в сторону, а затем произнёс:

– Сегодня опять нужно выйти на связь.

– Что именно передать, Максим Константинович?

Гауптманн поморщился, подбирая слова.

– Передать, что десантная группа попала в засаду. Что красные знали точные координаты. Что вся группа была уничтожена… Пусть начальство делает выводы и ищет утечку… Ну, и что мы ждём дальнейших указаний. Текст я напишу, Фиса пусть зашифрует.

Я кивнул, стараясь не выдать себя – ведь все шло по нашему плану.

– Понял, Максим Константинович. Сделаем.

– Иди…– Вебер посмотрел мне прямо в глаза. – Я позову…

Я вышел из спальни, и мой взгляд неожиданно зацепился за часы, висевшие на стене. Стрелки показывали без четверти двенадцать. А сегодня третье августа! Я замер, пытаясь осмыслить, что произошло.

В голове всё смешалось в сплошную кашу.

Я отлично помнил, что именно сегодня, 3 августа 1941 года, около десяти часов утра, передовые части 4‑й танковой дивизии вермахта ворвались в город. А вслед за ними подошедшие силы пехотных корпусов окончательно закрепили контроль и замкнули кольцо окружения вокруг 28‑й армии генерала Качалова.

И вот третье августа наступило. Время – без четверти двенадцать. А город пока не взят! История изменилась, и уже бесповоротно. Я сглотнул, пытаясь справиться с комом в горле. Качалов жив. Армия не в котле. Тридцать восемь тысяч наших солдат – не в немецком плену.

А Рославль до сих пор не взят немцами, а каждый «лишний» день обороны – это сорванный график наступления вермахта – это потерянное время для Гудериана, которому нужно всеми правдами и неправдами прорываться к Москве.

Я прислонился спиной к косяку и закрыл глаза, радуясь еще одной маленькой, но такой важной победе. Мы еще повоюем…

Я открыл глаза и отлепился от косяка. Хватит сопли жевать – дела не ждут! Вебер продиктовал текст радиограммы, и теперь его нужно было зашифровать и отправить в эфир. Пусть немецкая разведка ищет несуществующего «крота». Но сегодня ночью нам с напарником предстояла еще одна ночная вылазка к рации.

– Фича! – негромко позвал я, заглядывая на кухню. – Сейчас тебе Барон текст сообщения накидает, надо его зашифровать. А ночью опять пойдём…

– Куда? – ради проформы поинтересовался он, вяло ковыряясь в тарелке с картошкой. Было видно, что он еще до конца не выспался после наших лесных приключений.

– К шарманке твоей, куда же ещё, – усмехнулся я, наваливаясь на картошку, которую не доел.

После того, как Вебер выдал текст радиограммы, а Фича его зашифровал, я распорядился, чтобы он отправлялся спать. Да и сам я тоже завалился «давануть на массу», чтобы остаток дня не тянулся мучительно долго. Да и силы нужно было восстановить.

Проснулся я, когда солнце уже клонилось к закату. Я выглянул из окна на улицу: город жил своей лихорадочной прифронтовой жизнью. Колонны грузовиков, текущие по улицам, пешие подразделения красноармейцев, нездоровая суета военных патрулей. Канонада на западе не прекращалась ни на минуту, и с каждым часом она звучала всё ближе.

Как только стемнело, мы с Фичей выскользнули из квартиры. Ночь встретила нас прохладой и тревожной тишиной. Город продолжал жить в режиме строгой светомаскировки: ни огонька в окнах, ни фонаря на столбах. Только где‑то вдалеке, на западе, небо периодически вспыхивало тусклыми зарницами – тяжёлая артиллерия как с нашей, так и вражеской стороны вела нескончаемую перестрелку.