Маршрут до промзоны был уже изучен вдоль и поперёк, но мы всё равно добрались до места только через час. Разрушенная бомбёжкой территория встретила нас тишиной и запахом ржавого металла. Мы пробрались сквозь завалы к знакомому бетонному бункеру. Я открыл тяжёлую железную дверь и жестом велел Фиче заходить.

Передача на этот раз была совсем короткой. Но этой короткой радиограммой мы основательно расшерудим фашистских пауков в банке. Пусть они пожирают сами себя. Затем мы быстро свернули аппаратуру, уложили её обратно в нишу за ржавым щитом и задвинули тяжёлую железную дверь. Обратный путь прошёл тоже без приключений.

* * *

Четвёртое августа началось с бомбёжки: рёв моторов «Юнкерсов» разорвал утреннюю тишину около шести часов утра. Я вскочил с дивана, инстинктивно нащупывая под подушкой «ТТ». Пол дрогнул, окна задребезжали, а где‑то рядом рвануло так, что с потолка посыпалась мелкая пыль.

– Пушкарь, опять бомбят! – Соколов выскочил из комнаты в одной нижней рубахе, белый как полотно.

– Отставить панику, Штемпель! – коротко бросил я, подходя к окну и чуть отодвигая край шторы. – Побомбят‑побомбят и перестанут.

– А если…

– Не будет никакого «если»! Иди уже!

Так‑то этот предатель прав, если жахнет по нам бомбой – мало никому не покажется. Но разводить панику я права не имел. Жахнет, так жахнет. По штемпелю и фрицу слез лить не буду, а вот Фичу жалко – он только‑только на правильные рельсы вставать начал.

Небо над Рославлем было затянуто чёрным маслянистым дымом. Сквозь него то и дело прорезались силуэты очередных эскадрилий бомбардировщиков, заходящих на цели. Земля опять содрогнулась, а в небо, квартала через два от нашего, взметнулся гигантский столб огня и копоти.

Из спальни, прихрамывая, появился Вебер. Барон был бледен, левая рука на перевязи, но осанка оставалась прежней – как лом проглотил. Хотя я видел, что если понадобится, он может легко притвориться кем угодно – и хромым, и горбатым, совершенно забыв о военной выправке. И в его глазах я не видел страха.

– Очередной авианалёт, – тихо произнёс он. – Войска вермахта вот‑вот должны взять Рославль.

– Да они весь город в пыль быстрей сотрут, прежде чем пехота войдёт, – недовольно фыркнул я. – Да и когда они там войдут?

– Война, – спокойно произнёс Вебер. – Войдут – это вопрос времени. А нам нужно продержаться до этого момента.

– Продержаться… – хмыкнул я. – Легко сказать – у нас скоро жратва закончится.

Проблема с едой встала остро ещё сегодня утром – Штемпель, который ещё два дня назад хвастался запасами на «полторы недели», с виноватой миной объявил, что еды, оказывается, осталось не так много, и что мы с Фичей жрём, как не в себя.

– Пушкарь, – сказал мне тогда Соколов, стоя посреди кухни и виновато разводя руками, как провинившийся школьник, – я… я не знал, что всё так затянется. Думал, фрицы раньше войдут…

– Думал он, – буркнул я. – Головой надо было думать, Штемпель, а не задницей. Ладно, разберёмся…

Пока мы невозмутимо беседовали с Вебером, «Юнкерсы» заходили на город волна за волной, их характерный завывающий вой перекрывал грохот разрывов. Наш дом не пострадал и в этот раз, но я видел из окна, как неподалёку сложилось двухэтажное здание, превратившись в густое облако пыли и кирпичной крошки.

Ударная волна докатилась до нас, заставив дребезжать оконные стёкла. Но стекла, проклеенные бумагой крест‑накрест, пока выдерживали эту нагрузку. Штемпель в очередной раз закатил истерику, и мне пришлось привести его в чувство парой звонких пощёчин.

А вот Фича молчал. Радист держался – я видел, как ему страшно, но сорваться в истерику он себе не позволял. Вечером я сделал Веберу очередную перевязку. Рана выглядела всё лучше – края подсыхали, сукровица сочилась уже совсем чуть‑чуть. Барон лежал, глядя в потолок, и молчал. Только когда я закончил бинтовать, он тихо произнёс:

– Пушкарь. Завтра… или послезавтра они точно войдут…

– Надеюсь на это, – кивнул я, – иначе нам придётся последний хрен без соли доедать.

– Когда немцы войдут – вы всё равно не высовывайтесь. Сидите тихо. Я сам…

– Понял, Максим Константинович. Пару‑тройку дней мы еще сможем продержаться.

Ночью бомбёжки не прекращались. «Юнкерсы» летали даже в темноте, ориентируясь по заревам пожаров. Пол дрожал непрерывно, стёкла звенели, а где‑то совсем рядом рвались фугасы. Я лежал на диване с закрытыми глазами, но уснул только под утро.

А утром пятого августа я проснулся от тишины. Не от взрывов, не от рёва самолётов, не от свиста авиабомб – от тишины. Абсолютной, звенящей и совершенно неестественной. Такой тишины в Рославле не было, наверное, с самого начала войны.

Я вскочил с дивана и бросился к окну. Отдёрнул штору – улица была пуста: ни патрулей, ни прохожих, ни даже бродячих собак.

А затем раздался гул. Сначала едва различимый, но постепенно нарастающий. Я понял, что это такое, ещё до того, как увидел. Танки. Из‑за поворота улицы, расположенного метрах в трёхстах от нашего дома, показалась первая машина – серая угловатая «тройка», с крестом на броне.

За ней еще одна и еще. Они шли медленно, осторожно, временами поворачивая башни из стороны в сторону. За танками потянулась пехота – серые цепочки стрелков‑шютце, пригнувшись, двигались вдоль стен домов.

– Пушкарь… – Фича тоже пялился в окно, стоя за моей спиной. – Немцы!

– Они, – коротко ответил я. – Город взят.

Из спальни донёсся голос Вебера:

– Пушкарь! Иди сюда.

Я зашёл в спальню гауптманна.

– Вошли? – спросил немец.

– Вошли, Максим Константинович, – кивнул я. – Танки и пехота.

Вебер медленно кивнул. На его лице мелькнуло что‑то похожее на облегчение – словно с его плеч свалилась огромная тяжесть.

– Хорошо. Значит, дождались…

Да, Рославль, в конце концов, пал, но не так, как в моей памяти – не 3‑го августа, а 5‑го. Не с котлом для 28‑й армии, а с её отходом за Десну. А для меня начиналась новая глава – работа в оккупированном немцами городе под прикрытием. Игра, в которой одна незначительная ошибка может стоить жизни. А где оно сейчас по‑другому?

Первый день оккупации тянулся бесконечно. Я дежурил у окна, осторожно отодвигая край шторы и глядя на улицу. Немцы хозяйничали в городе, устраиваясь здесь основательно, методично, по‑немецки. В моей прошлой истории они хозяйничали в городе больше двух лет.

Сначала прошли танки и пехота. Колонны техники тянулись по главным улицам, занимая ключевые перекрёстки, мосты и здания. На углу Коммунистической выставили вооруженный пост с пулемётом на треноге, огородив его мешками с землёй и песком.

Затем потянулись грузовики – «Опели», «Форды» – с солдатами, с ящиками, с бочками горючего. Колонна шла за колонной без конца и края. Вебер из спальни не выходил весь день. Я заглянул к нему пару раз – барон лежал на кровати с закрытыми глазами. То ли спал, то ли хрен его знает – рана, похоже, не беспокоила его слишком сильно.

С наступлением темноты вся наша весёлая гоп‑компания завалилась спать. А наутро шестого августа я проснулся от того, что кто‑то тряс меня за плечо. Открыл глаза – Фича стоял надо мной:

– Пушкарь… Пушкарь, проснись – Барон зовёт.

Я поднялся, потянулся и пошел в комнату немца. Вебер сидел на краю кровати, уже одетый. На нём была чистая отглаженная рубашка. Раненая рука покоилась на перевязи, но сидел барон прямо.

– Слушайте сюда, – произнёс он, когда мы с Фичей вошли. – Выходим сейчас. Все. Никаких разговоров на улице, пока я не разрешу. Никаких резких движений. Понятно?

– Понятно, Максим Константинович.

– Штемпель! – Вебер повысил голос.

– Я… я здесь… герр Вебер…

– Слышал, что я сказал?

– Слышал…

– Тогда идём.

Немец поднялся с кровати, покачнувшись на мгновение – я видел, как его пальцы вцепились в край тумбочки. Но он удержался на ногах. Затем развернул плечи и выпрямился, воинственно выставив подбородок вперёд – настоящая военная выправка.