— Тебя так отделали твои же распрекрасные «товарищи комиссары», — скривившись, с презрением произнёс немец. — Им на тебя плевать! Им на всех плевать! А все их красивые слова: «вся власть – народу», «заводы – рабочим», «земля – крестьянам», лишь звучные лозунги, задуривающие мозги обычным людям.

Я молчал, опустив голову, позволяя ему выплеснуть всю ту желчь и злость, которую он накопил за время эмиграции. Только надо не забывать делать вид, что на меня его слова действуют.

— Теперь слушай, и слушай внимательно! – он опять уселся на землю, прислонившись к камню спиной. – Предлагаю тебе уже осознанно мне помогать, перейдя на сторону великой Германии. А награда после победы над красными коммуняками будет высокой. Это я тебе обещаю. Ты пока подумай…

— А чего тут думать, - пожал я плечами, - снявши голову, по волосам не плачут.

— Так ты согласен? — спросил он.

— Яволь, герр гауптманн, — ответил я по-немецки. — Так, вроде, теперь надо?

Вебер едва заметно усмехнулся, удовлетворённо кивнул.

— Знаешь немецкий?

— В пределах средней школы, герр Вебер.

— Похвально. На этой земле за немецким языком будущее, - пафосно произнёс он. — Но пока – «герра Вебера» отставить. Общаемся только по-русски. И между собой, и на людях – город еще не взят нашими войсками. Я пока остаюсь Максимом Еремеевым. А как выправим новые бумаги – будет видно, как друг друга называть.

Мы ещё долго сидели у ручья, наслаждаясь прохладой и тишиной, которая казалась почти нереальной после утренней бомбёжки. Вебер сидел и молча смотрел на небо, лицо его было спокойным и невозмутимым – вражеский шпион отменно владел собой.

Я тоже отдыхал, стараясь выбросить из головы все мысли о собственной несостоятельности. Мне было поручено ответственное задание, и я в лепёшку разобьюсь, чтобы его выполнить. Голова у меня имеется, постараюсь не раскрыть себя раньше времени.

— А куда мы дальше? — осторожно поинтересовался я. – Сразу в город?

— Узнаешь, когда придём, — отрезал он, не глядя на меня. — Это не твоего ума дело, Коля. Твоё дело — слушаться и делать, что скажу.

Я кивнул, делая вид, что принял к сведению, где моё место. Где-то через час мы поднялись и двинулись дальше. Шли молча, Вебер уверенно ориентировался в лесу и двигался по одному ему известному направлению, даже не пытаясь советоваться со мной. Его нога, похоже, еще побаливала — он прихрамывал, но не останавливался.

— Скоро придём, — бросил он через плечо. — Ещё немного.

— Быстрее бы… — буркнул я вполголоса. — Жрать охота.

— Потерпишь! — отрубил он. – Сам уже которые сутки не жрамши! – перешёл он с высокого дворянского «штиля» на якобы понятный мне язык рабочих окраин.

Где-то через полчаса мы вышли к окраине леса. Впереди, в пологой низине, виднелась маленькая деревенька, в которой не было даже десятка изб.

— Что за деревня? – поинтересовался я. – На Рославль не очень-то похоже.

— Подол. Это самый пригород Рославля. Одна из деревень нашего родового поместья…

Я мельком взглянул в его глаза и увидел в них что-то странное – какую-то застарелую тоску и горечь.

— И что мы здесь потеряли? — спросил я.

— Я здесь многое потерял… — уклончиво произнёс он, так и не ответив на заданный вопрос. — Пока сиди тихо и наблюдай.

Мы залегли в густых кустах бузины, метрах в ста от деревни. Солнце уже садилось, и деревня постепенно погружалась в летние сумерки. Где-то мычала корова и залаяла собака. Местных жителей, как и домов в этой глуши кот наплакал, да и те в основном старики – они неторопливо копошились в своих дворах и огородах.

Обычная деревенская жизнь, словно войны и никакой нет. Мы наблюдали за жителями до самой темноты, но никакой опасности – военных, милиционеров или чекистов не увидели. Да и откуда им взяться в таком маленьком населённом пункте? У них, наверное, один участковый на десяток подобных деревень.

— Пошли! — наконец произнёс Вебер, выскальзывая из кустов.

— Куда?

— Вон к тому дому, — он махнул рукой в сторону деревни, - крайнему, с резным коньком. Видишь?

Я посмотрел — в самом конце деревни, чуть поодаль от остальных изб, стоял крепкий ухоженный дом за высоким забором. Резные наличники на окнах и фигурный резной конёк существенно выделяли его из остальных весьма убогих домишек.

— Что там? — спросил я.

— Узнаешь, — отрезал Вебер.

Я замолчал, понимая, что большего он мне не скажет - привык, видать, чтобы ему подчинялись беспрекословно. Мы дождались полной темноты. Луны этой ночью не было — небо было затянуто сплошными облаками. Мы крадучись двинулись к деревне, обходя избы огородами.

Вебер шёл впереди, уверенно прокладывая путь. Подойдя к забору указанного дома, немец остановился и приложил палец к губам.

— Не шуми! — прошептал он и ловко перемахнул через высокую ограду, я — следом.

Мы оказались в заросшем палисаднике, который хозяин слегка запустил. Вебер подкрался к окну дома и тихо постучал в стекло. Сейчас и узнаю, к кому мы пришли. Макс отошёл от окна и подошёл к двери, которая в этот момент резко распахнулась изнутри.

На пороге стоял старик - суровый, кряжистый, с взъерошенной густой бородой, основательно побитой сединой. В одной руке он держал старый обрез, в другой — керосиновую лампу, которая освещала его лицо, изрезанное глубокими морщинами.

— Какого хрена забыли у меня во дворе, господа хорошие? — хрипло произнёс он, не опуская обреза. — Шагайте отсель по-хорошему, пока не шмальнул...

Вебер шагнул вперёд, под свет лампы, и тихо произнёс:

— Здравствуй, Савелий… Не узнаёшь меня?

Старик замер, подслеповато прищуриваясь и подвигая свет поближе к лицу Вебера. А затем лампа в его руке дрогнула, а губы задрожали.

— Не может быть... — прошептал он, и голос его сорвался. — Не может быть...

Обрез в его руке опустился, едва не выпав, а старик продолжал смотреть на Вебера так, словно увидел привидение.

— Максимка… Максим Карлович... — выдохнул он наконец, и в этом обращении было столько благоговения, что я невольно насторожился. — Молодой барин... ваше благородие... Вы ли это?

— Я, Савелий, — тихо произнёс Вебер. — Я вернулся.

Старик вдруг дёрнулся всем телом, а по его морщинистым щекам покатились крупные слёзы.

— Батюшки... — прошептал он. — Не думал, что еще свидеться придётся… - Старик перекрестился. — А как же вы здесь... — прошептал он. — Ведь вас, если узнают…

— Значит, никто не должен об этом узнать, Савелий, — тихо произнёс Вебер. — А через несколько недель это уже не будет иметь никакого значения.

После этих слов старик выпрямился, насколько позволила его старческая сутулость, и вдруг, словно спохватившись, с подозрением оглянулся по сторонам:

— Ой, батюшки... Да вы не стойте на пороге – проходите-проходите, ваши благородия!

Он отступил в сторону, пропуская нас в дом, а я увидел, что руки его всё ещё подрагивают, а глаза не могут оторваться от лица Максима, словно старик боялся, что тот растает, как утренний туман.

— Савелий, — тихо произнёс Вебер, переступая порог. — С тобой еще кто живёт?

— Никого, Максим Карлович, — замотал головой старик. — Один я тут... С осьмнадцатого года как перст один… - Голос старика снова дрогнул, но он быстро справился с чувствами. – Ни одна душа не прознает, что вы здесь, молодой господин! А ежели кто из местных попробует вякнуть, так я сам тому шею сверну!

Савелий торопливо захлопнул за нами тяжелую дубовую дверь и закрыл её на задвижку. В избе было чисто, но бедно и не очень уютно – не чувствовалось здесь женской руки. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, покрытая домотканой дорожкой, и большой стол из массивных струганных досок.

Вообще вся небогатая мебель в избе была такой же массивной и тяжеловесной, как и сам старик Савелий, словно вырубленной на века. В углу, несмотря на советский строй, теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушеными травами, печным дымом и запахом одиночества и старости.