Повар молча составил котелки на ближайшее кресло. Затем ушел, но быстро вернулся с тремя большими кусками чёрного хлеба и тремя жестяными кружками с горячим чаем, от которых поднимался пар.

– Эссен, – коротко бросил он по‑немецки, ткнув пальцем в сторону котелков, и, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел, захлопнув за собой дверь.

– Каша, пшённая, с тушняком! – Фича первым поднялся с кресла и подошёл к стулу.

Он осторожно взял котелок обеими руками и вернулся на своё место. Штемпель тоже не заставил себя ждать – он метнулся к стулу, схватил котелок и хлеб, и так же быстро вернулся в своё кресло. Я взял последний котелок и сел. Мы ели молча.

Каша была густой, с крупными кусками тушёнки. Хлеб – чёрный, грубый, но свежий. Я доел первым, отставил пустой котелок, выпил чай и откинулся на спинку кресла.

– Надо подремать, – бросил я, не открывая глаз. – Пока есть такая возможность.

Фича кивнул, поставив пустой котелок на пол, и тоже разлёгся на креслах. Штемпель, дожевав последний кусок хлеба, последовал нашему примеру. Я и не заметил, как уснул. Просто наступила такая долгожданная тишина.

Разбудил меня скрип двери. Я мгновенно открыл глаза – в актовый зал входил лейтенант Бауэр. В руках он держал тонкую кожаную папку.

– Господа, – произнёс Бауэр, останавливаясь перед нами. – Ваши бумаги готовы.

Бауэр раскрыл папку и извлёк из неё несколько листков.

– Временные пропуска и удостоверения. Никто теперь не имеет права вас задерживать. Но примите совет – не таскайтесь по городу без особой причины. Война, всякое может быть… А мне не хочется испытывать на себе гнев генерала. Ферштейн?

– Ферштейн, герр лейтенант, – кивнул я, забирая документы.

Бауэр проследил, как я раздал комендантские пропуска Фиче и Штемпелю, а затем произнёс:

– Теперь второй вопрос. Есть ли у вас место для размещения? Нужна ли вам жилплощадь от комендатуры?

Я не раздумывал ни секунды.

– Жилплощадь есть, – ответил я. – У нас имеется квартира в городе. Поживём на старом месте, пока не поправится гауптман Вебер. Адрес…

Бауэр кивнул, записав адрес в свой блокнот.

– Только с продовольствием проблемы, – добавил я. – Запасы кончились.

Лейтенант снова кивнул и ткнул пальцем в документы, которые я держал в руке.

– Вы на полном довольствии комендатуры, – произнёс он. – Столоваться будете здесь. Трижды в день. Завтрак, обед, ужин. Удостоверение и пропуск предъявлять на входе. Остальные вопросы будете решать со своим командиром – гауптманом Вебером.

– Позвольте вопрос, герр лейтенант? – произнёс я.

Бауэр поднял бровь.

– Слушаю.

– Где находится госпиталь дивизии? Мне нужно знать, как добраться до гауптмана Вебера.

Лейтенант задумался на секунду, затем ответил:

– Полевой госпиталь четвёртой танковой дивизии развёрнут в здании бывшей школы. Примерно в полутора километрах отсюда, на северо‑восток. Любой патруль покажет дорогу.

– Данке, герр лейтенант.

Бауэр убрал блокнот в карман и снова посмотрел на меня.

– Теперь третий вопрос. Герр генерал‑майор распорядился выделить вам транспорт и сопровождение для поездки в деревню. Когда вы хотите отправиться?

– В любой момент, – ответил я, не задумываясь. – Чем раньше, тем лучше.

Бауэр кивнул.

– Тогда пойдёмте прямо сейчас. Машина уже ждёт во дворе.

Я повернулся к Фиче:

– Возвращайтесь на квартиру. Никуда не выходите без крайней необходимости. Привезу старика в город.

Фича молча кивнул. Штемпель тоже понятливо и с облегчением закивал – было видно, что никуда ехать ему не хочется. Он и сейчас продолжал всего бояться. Видимо, страх настолько в него въелся, что избавиться от него он уже не мог.

– Я готов ехать, герр лейтенант.

– Хорошо, – кивнул Бауэр. – Идёмте.

Я сунул документы во внутренний карман пиджака, поправил кепку и шагнул к двери. За моей спиной скрипнули кресла – Фича и Штемпель тоже поднялись, направляясь к выходу. У крыльца комендатуры уже стоял серый «Опель» с открытым верхом.

За рулём сидел молодой солдат в полевой форме. На заднем сиденье – двое автоматчиков. Вебер просил охрану, Лангерман её обещал – так сказать, нате пожалуйста. Мало того, когда машина тронулась с места, следом за нами покатил еще мотоцикл с коляской.

Удобно устроившись на переднем сиденье – заднее было занято автоматчиками, я повернулся к водителю.

– Куда едем? – спросил водитель – молодой парнишка лет двадцати, с веснушчатым носом и светлым пушком на щеках.

– В Подол, – ответил я. – Тут недалеко – пригород Рославля. Деревня на юго‑западной окраине. Дорогу я покажу.

– Понятно!

Парнишка крутанул руль, и «Опель» выкатился за ворота комендатуры. Следом, тарахтя мотором и подпрыгивая на колдобинах, покатил мотоцикл. В коляске сидел третий автоматчик – здоровенный детина с квадратной челюстью и скучающим выражением на лице.

Я откинулся на спинку сиденья и начал осматриваться. Рославль, по которому мы сейчас ехали, был ужасен. Первое, что бросалось в глаза – разрушения после многочисленных бомбёжек и артобстрелов. Целые кварталы лежали в руинах. Многие дома стояли с выбитыми окнами, с провалившимися крышами, с зияющими чёрными дырами на месте подъездов. Где‑то ещё тлели угли, и над развалинами поднимались тонкие сизые струйки дыма. Город пал…

Я смотрел на эту разруху и чувствовал, как в груди поднимается глухая злоба на тех, кто всё это устроил. На тех чудовищных тварей… Всё‑всё, спокойно, не надо сейчас об этом. А то водитель уже начал на меня подозрительно коситься. Видимо, рожа у меня была ещё та.

Я быстро привёл свои чувства в порядок. Ведь в отличие от всех остальных, я точно знал, что мы победим. И я сделаю всё возможное, чтобы приблизить этот день – наш день Победы.

Машина постепенно приближалась к окраинам города – дома становились всё реже и ниже. Каменные двухэтажки сменились деревянными одноэтажными домишками, потом пошли заборы, огороды, сады. А за ними уже виднелись поля – выжженные, перепаханные снарядами и бомбами, кое‑где ещё дымящиеся.

За время поездки нас несколько раз останавливали патрули, но мой пропуск‑вездеход, подписанный лично комендантом Рославля – майором Хинке, открывал любые дороги. Патрульные без промедления пропускали нас через посты, и мы продолжали свой путь.

За городом «Опель» сбросил скорость – дорога стала хуже. Асфальт, пусть и разбитый местами, закончился, началась грунтовка, раздолбанная вдрызг гусеницами немецкой тяжёлой техники. Ямы, колдобины, рытвины – машину трясло и подбрасывало, так что мне пришлось вцепиться в борт, чтобы не вылететь на очередном ухабе. Сопровождающий нас мотоцикл тоже подпрыгивал на ухабах, как блоха на раскалённой сковородке.

По обеим сторонам дороги, меж глубоких воронок с вывернутой чёрной землёй, тёмными пятнами раскорячились обломки военной техники, как наша, так и фрицев: перевёрнутая полуторка с развороченным кузовом, сгоревший бронетранспортёр – ржавый остов с зияющими дырами в бортах. Дальше – ещё один и пара танков.

И бесформенные изломанные бугорки, лишь отдалённо похожие на людей. Много. Наших и врагов. Я старался не смотреть на них, но глаза всё равно видели.

– Здесь сражение было… – произнёс водитель, нервно сглотнув. – Серьёзный бой. Русские дрались крепко… Похоронные команды до сих пор не справляются…

Я промолчал, потому как сил что‑то говорить у меня не было – да и справляться с чувствами Коли удавалось с трудом. Главное – не сорваться и не испортить всё, что было достигнуто с таким трудом. Я глубоко вдохнул, загоняя обуревавшую меня ненависть и жажду мщения как можно глубже.

Деревья по обеим сторонам дороги становились всё реже. Пошла открытая местность – пологие холмы, покрытые жухлой выгоревшей травой. Кое‑где темнели рощицы – берёзовые, осиновые. Между ними тянулись ниточки просёлочных дорог, убегавших к горизонту.