– Об этом можешь не беспокоиться, я о них позабочусь. А ты немедленно в госпиталь! Вид у тебя, что краше в гроб кладут. Бауэр! – громко крикнул Вилибальд.

В кабинет мгновенно заглянул лейтенант, провожавший нас до двери:

– Я, герр генерал‑майор!

– Распорядись, чтобы гауптманна Вебера срочно доставили в госпиталь дивизии.

– Яволь, герр генерал‑майор! – лейтенант щёлкнул каблуками и вылетел за дверь.

Фон Лангерман снова повернулся к Веберу:

– Твой батюшка уже едет сюда, Макс. Завтра‑послезавтра будет в городе…

– Однако… – только и произнес гауптманн.

– И я серьёзно тебе говорю, дружок, не вздумай опять влезать в какую‑нибудь авантюру. Ты ведь знаешь, что с него станется всыпать… – Лангерман неожиданно замолчал, сообразив, что кроме них с Вебером в кабинете еще трое.

Вебер не выдержал и весело рассмеялся.

– Отец это может, – вытирая выступившие слёзы, произнёс он. – И не посмотрит на то, что я уже не тот мальчишка…

– Не тот, – согласился фон Лангерман. – Но для отца ты всегда будешь мальчишкой, Макс. Запомни это. А теперь – в госпиталь! Отдыхай. Лечись. А когда поправишься – тогда и поговорим. Бауэр! Ну, где машина⁈

– Уже ждёт, герр генерал‑майор! – донёсся из коридора голос лейтенанта.

– Отлично! – Фон Лангерман помог Веберу подняться со стула. Барон покачнулся, и я инстинктивно шагнул вперёд, готовый его подхватить.

Но генерал жестом остановил меня.

– Я сам его провожу.

Он взял Вебера за здоровую руку, и они вместе – медленно, осторожно – двинулись к двери. У порога фон Лангерман остановился и обернулся:

– Бауэр, займитесь размещением группы гауптманна. Ну, и накормите их хорошенько для начала.

– Яволь, герр генерал!

Мы вышли в коридор. Фон Лангерман шёл рядом с Вебером, поддерживая его. Я – в полшага позади. Лейтенант Бауэр семенил впереди, указывая дорогу.

Во дворе гауптманна ждала машина – водитель стоял у задней дверцы, придерживая её открытой. Фон Лангерман помог Веберу забраться в салон. Барон уселся на сиденье, прислонившись спиной к стенке, и тяжело выдохнул. Его лицо было серым, но глаза горели.

Перед тем как закрыть дверцу, Вебер жестом подозвал меня к окну.

– Пушкарь, – хрипло произнёс он по‑русски. – Есть ещё одно личное дело. Разыщи моего старого слугу, Савелия. Ты помнишь, где он живёт?

– Конечно помню, Максим Константинович, в Подоле, в крайнем доме с резным коньком.

– Найди его и приведи ко мне… Или дай знать, где я. Он мне сейчас очень нужен. Скажи, мой батюшка будет в Рославле со дня на день.

– Будет исполнено, Максим Константинович, – заверил я Вебера.

– Дядя Вилибальд, – вновь перешёл на немецкий Вебер, – у меня к тебе большая просьба…

– Всё, что угодно, мой мальчик!

– Сделай для этих людей документы и пропуска, чтобы ни один патруль к ним не прицепился, пока я валяюсь в госпитале. И если можно, при поездке за моим старым слугой – он проживает здесь недалеко – дай им какую‑нибудь охрану.

Дверца захлопнулась, и фон Лангерман наклонился к открытому окошку:

– Не волнуйся, Макс, можешь на меня рассчитывать. Выздоравливай – для тебя это сейчас главное! Не подводи своего старика, да и меня тоже.

– Не подведу, дядя Вилибальд, – тихо ответил Вебер.

– Трогай! – крикнул фон Лангерман, выпрямляясь. Потом он отступил на шаг и погрозил водителю кулаком. – Только смотри, не растряси по дороге!

Мотор взревел, и машина покатилась по дороге. Вскоре она скрылась за поворотом, оставив после себя облако пыли и едкий запах выхлопных газов. Лицо Лангермана тут же утратило теплоту, с которой он смотрел на отъезжающего Вебера. Он бросил лейтенанту пару слов, чтобы тот сделал нам еще и нужные ксивы, и важно удалился. Лейтенант Бауэр проводил его взглядом, затем повернулся к нам.

– Господа, – сухо произнёс он по‑немецки, поправляя портупею, – герр генерал‑майор приказал мне разместить вас, обеспечить продовольствием и выправить документы. Следуйте за мной. Ферштейн?

– Ферштейн, герр лейтенант, – так же по‑немецки ответил я.

Мы двинулись за лейтенантом: Штемпель семенил позади, то и дело пугливо озираясь по сторонам – всё никак не мог привыкнуть, что его больше никто не будет ловить и ставить к стенке. Честно говоря, он не зря переживал – у меня на него были большие планы – за всё надо платить. Особенно за предательство.

Фича шёл молча, надвинув кепку на самые глаза и заложив руки в карманы. Я же, шагая в полуметре от Бауэра, внимательно смотрел по сторонам. Немецкая военная машина не просто «брала» город. Она его реально «переваривала». Процесс «освоения» захваченного Рославля был отточен до полного автоматизма – пресловутый немецкий орднунг разворачивался передо мной во всей красе.

Оккупационная комендатура не создавалась из подручных элементов на коленке – это была готовая, укомплектованная штатная единица вермахта, которая двигалась во втором эшелоне наступающих войск, буквально по пятам за танковыми клиньями.

Схема развертывания новой власти, которую я сейчас наблюдал своими глазами, была пошаговой и неумолимой. Первый этап – боевой захват – мы уже прошли. И сейчас, прямо на наших глазах, разворачивался второй этап: буквально по следам боевых частей в город въезжала колонна автомобилей и мотоциклов самой фельдкомендатуры.

Это было подразделение из нескольких десятков офицеров, писарей, переводчиков и приданного взвода полевой жандармерии.

Те самые «цепные псы» с металлическими бляхами‑«горжетами» на груди уже рассыпались по перекресткам, направляя движение военной техники и выстраивая первых пленных в шеренги.

Бауэр вёл нас к центру города, туда, где раньше располагался горсовет. Над его крышей уже взвивался флаг со свастикой. Повсюду царила какая‑то суета: солдаты комендатуры расклеивали плакаты с приказами новой оккупационной власти. Приказ №1 требовал под угрозой расстрела: сдать оружие и радиоприемники, ввести комендантский час, немедленно зарегистрироваться бывшим партийным работникам, сотрудникам НКВД и евреям.

Третий этап – развертывание внутренней структуры – происходил прямо сейчас: сама комендатура делилась на четкие отделы, и каждый из них уже приступил к работе.

– Сюда, – бросил Бауэр, открывая перед нами дверь в просторное помещение с высоким потолком, рядами кресел и «сценой» с трибуной, явно служившее раньше актовым залом. – Располагайтесь. Генерал приказал накормить вас, я сейчас договорюсь. Не покидайте здание без сопровождения.

С этими словами он вышел, плотно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь. Когда мы остались втроём, Штемпель тут же рухнул в ближайшее кресло, а Фича подошёл к окну, осторожно отодвинув край плотной бархатной шторы, и принялся наблюдать за двором.

Я подошёл к нему. Внизу, во внутреннем дворе комендатуры, в окружении немецких солдат, сгонялась группа гражданских. Мой взгляд задержался на троих мужиках в «цивильной» одежде. Продажные твари, пришедшие предлагать свои услуги новым хозяевам. От их подобострастных улыбок и заискивающих поклонов меня чуть не вывернуло наизнанку. Я отвёл взгляд и отошёл от окна.

– Не смотри, – тихо сказал я Фиче, чтобы не слышал Соколов. – Пошли присядем.

Радист послушно кивнул и отошёл от окна, опустив штору на место. Мы молча уселись в кресла, обтянутые потёртым бордовым бархатом, тем же самым, что использовался и для штор. В помещении было тихо – только где‑то за стеной доносился гул голосов и отрывистые немецкие команды. Комендатура жила своей жизнью, не обращая на нас ни малейшего внимания.

Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Сказывалась нервозность и усталость последних дней: ноги гудели, глаза саднило от недосыпа, а в висках тупо пульсировала головная боль. Желудок предательски урчал, напоминая, что последний раз мы ели вчерашним вечером.

Дверь актового зала скрипнула, и внутрь вошёл молодой солдат в белоснежном поварском колпаке и таком же халате с солдатскими походными котелками в руках. С ним в актовый зал просочился запах – густой и умопомрачительный с голодухи.