– Это тебе младший политрук рассказал? Про корреспондентов?

– Он, – кивнул Матвеев.

– Спасибо, дядя Стёпа! – поблагодарил я его.

– Не за что! Носи на здоровье! Теперь – в парилку ещё на пять минут, потом под холодную воду – на улице. И будешь как новенький.

Выскочив из парилки, я подбежал к кадке с холодной водой. Зачерпнул ведром, которое стояло рядом, и вылил на себя. Кожа мгновенно покрылась пупырышками, дыхание перехватило, а потом – по телу разлилась такая волна бодрости и энергии, что захотелось бежать, прыгать и махать руками. Словно и не было никакой усталости.

Я вытерся грубым полотенцем, растёрся докрасна и почувствовал себя живым. По‑настоящему живым. На улице я встретился с Баевским, сидевшим на лавочке, а рядом с ним на лавке лежали: новенькая гимнастёрка защитного цвета с чёрными петлицами артиллерии и тремя треугольниками старшего сержанта, галифе, свежее исподнее – кальсоны и нательная рубаха, чистые портянки и пара сапог, блестящих, хоть используй вместо зеркала. Рядом – пилотка со звездой и брезентовый ремень.

– Вот, товарищ старший сержант, – с довольной улыбкой произнёс ординарец бригадного комиссара. – Форма, исподнее, сапоги. Всё новое, со склада. Правда, размер подбирал на глаз, но вроде должно сесть нормально.

Я натянул нательную рубаху, кальсоны, потом галифе и гимнастёрку. Форма села, как влитая – не иначе глаз у Баевского – алмаз. Сапоги оказались моего размера, но это он мог посмотреть и у моих старых сапог. Пилотка со звездой завершила превращение.

Матвеев показал мне оттопыренный большой палец:

– Прямо отличник строевой и политической подготовки!

– Согласен, – произнёс младший политрук, внимательно оглядывая меня с ног до головы и одобрительно кивая, – вот теперь совсем другое дело! Можно и корреспондентов звать. Товарищ бригадный комиссар будет доволен.

Я попрощался с Матвеевым, оказавшимся отличным дядькой, и мы двинулись обратно по той же тропинке, по которой пришли. Лес вокруг гудел от далёкой канонады, где‑то на севере ухала тяжёлая артиллерия, и этот звук напоминал грозу – глухую, размеренную, бесконечную.

В блиндаже так же, как и двумя часами ранее, было шумно. Телефонисты кричали в трубки, курьеры сновали с пакетами, кто‑то громко ругался.

– Товарищ бригадный комиссар, старший сержант Сиротинин доставлен! – доложил Баевский, приоткрыв дверь в «закуток» Колесникова.

– Заходи! – раздался голос Колесникова.

Я вошел. За столом, напротив Колесникова, сидели двое. Первый – мужчина лет тридцати пяти, худощавый, с острым подбородком и живыми, быстрыми глазами. На нём была гимнастёрка с суконными петлицами защитного цвета, в углу которых поблёскивали металлические эмблемы военно‑хозяйственного состава: круглый щит, наложенный на скрещённые топоры.

Сами петлицы украшали продолговатые «шпалы» интендантского типа, покрытые зелёной эмалью, по одной штуке на каждой – интендант 3‑го ранга, аналог армейского капитана. В руке он держал кружку с чаем, а на столе лежал раскрытый блокнот, уже исписанный наполовину.

Второй – коренастый, широкоплечий, лет сорока, с красным обветренным лицом и густыми рыжеватыми усами. На нём была такая же гимнастёрка, только петлицы с двумя зелёными кубами. На шее у него висела камера – оригинальная немецкая «Лейка». В руках он тоже держал кружку с чаем.

– А это, наверное, и есть наш герой? – воскликнул худощавый, вскакивая со стула и расплёскивая чай на стол. – Разрешите представиться – военный корреспондент газеты «Правда» Илья Ветров! – Он протянул мне руку. – А это мой коллега, фотокорреспондент, интендант третьего ранга Семён Круглов.

– Старший сержант Сиротинин Николай, – ответил я, пожимая руку. Ладонь у корреспондента была крепкой, мозолистой – видно, не только карандашом умел работать.

– Садись, Коля, садись! – махнул рукой Колесников, указывая на свободный табурет. – Чай будешь?

– Не откажусь, товарищ бригадный комиссар, – ответил я, усаживаясь.

Колесников сам налил мне кружку крепкого и тёмного, как дёготь, чая и пододвинул блюдце с колотым сахаром.

– Пей, ешь. А потом расскажешь товарищам из «Правды», как ты там, под Сокольничами, фрицев щёлкал.

[1]Основан в апреле 1919 года. Журнал назывался «Красноармеец» 1919–1928, 1938–1947. С 1938 г журнал назывался «Красноармеец (и) краснофлотец» 1929–1938, с 1947 и по 1992 год журнал выходил под названием «Советский воин».

Ветров раскрыл блокнот на чистой странице и взял карандаш на изготовку. Круглов отставил кружку и принялся разглядывать меня, прикидывая, с какого ракурса лучше меня снять.

– Николай, – начал Ветров, – давайте начнём с самого начала. Расскажите, как вы оказались у того моста? Почему вышли один против целой танковой колонны немцев?

Я отпил чай – горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой, а после поставил кружку на стол. Собрался с мыслями.

– Не совсем один, товарищ корреспондент, – возразил я. Командованием была поставлена задача – задержать противника на мосту через реку Добрость, чтобы дать основным силам полка время на организованный отход. Я вызвался добровольцем, как и мой комбат – капитан Ким. Именно с ним вдвоём мы установили наше орудие – пушку‑сорокапятку на небольшом холме и замаскировали её во ржи. Именно с капитаном Кимом мы начали этот бой. Так что я был не один…

– Но в итоге вы всё же остались в одиночестве? – ввернул корреспондент.

– После того, как мы подбили головную машину, немцы начали обстреливать нашу позицию. Где точно она находилась, они узнать не смогли – пушка небольшая, рожь высокая – крыли по площадям. Но во время обстрела комбата серьёзно ранило осколком мины. Я его перевязал, как мог… Продолжать бой он был не в состоянии – я переживал, сможет ли он вообще добраться до своих…

– Добрался? – уточнил Ветров.

– Да, ему повезло, – кивнул я, – встретил отставшую полуторку, которая пробила колесо. А сейчас он так же героически командует нашим подразделением, – с гордостью произнёс я, – даже в лазарет не лёг.

– С ним тоже можно будет пообщаться, товарищ бригадный комиссар? – повернувшись к Колесникову, спросил Ветров.

– Конечно, – ответил тот, – как только закончите со старшим сержантом, я дам вам сопровождающего.

– Отлично! – воскликнул корреспондент. – Итак, отправив раненого комбата с поля боя, вы решили остаться один? – вернулся он к предыдущему вопросу, не отрывая карандаша от бумаги.

– Решил, – кивнул я. – Снарядов оставалось штук шестьдесят в ящиках. Да и пушка при вражеском обстреле не пострадала. А немцы – вот они, как на ладони. Уйду – оттянут в сторону подбитый танк, закупоривший мост – колонна пойдёт дальше. А оставшись – ещё хоть на сколько‑то, но задержу.

– И насколько задержали? – Ветров что‑то чиркнул в блокнот и поднял глаза.

– На два с половиной часа задержал! – громыхнул Круглов, до этого молчавший. – Я бы и подумать не мог, что можно таких дел натворить с обычной сорокопяткой!

– Два с половиной часа. Один. Против танковой колонны. – Ветров изумлённо покачал головой. – Просто в голове не укладывается… Но, продолжим: Николай, расскажите подробно, как вы вели бой, оставшись в одиночестве?

Я снова отпил чай – в горле немного пересохло. В голове лихорадочно крутились воспоминания – не мои, Колины. Те самые обрывки памяти, которые всплывали в самые неожиданные моменты. Я закрыл глаза на секунду, и передо мной возникла картина: ржаное поле, жара, пыль, гул моторов. И первая вспышка выстрела.

– Головной танк мы подбили с комбатом, – произнёс я, открывая глаза. – Он как раз на мост въезжал. Снаряд в борт, чуть выше гусеницы. Танк загорелся и встал поперёк дороги, создав пробку. Потом подбили замыкающий бронетранспортёр в хвосте колонны. Колонна встала – ни вперёд, ни назад. Фрицы начали палить в нашу сторону из пушек и миномётов. Затем рассредоточились, пытаясь съехать с дороги. А там по обеим сторонам – болото. Они в нём и застревали. Я по ним и бил. По тем, кто пытался вылезти. По тем, кто стоял на дороге. Вроде бы у меня получалось…