– Да хоть сейчас, – ответил я. – Машина ждёт.

Савелий кивнул, решительно развернулся и направился к печи, где на гвозде висел его потрёпанный брезентовый плащ. Старик собирался – он быстро и без суеты накинул плащ на плечи.

– Савелий, – произнёс я, – совсем забыл тебе сказать…

Старик обернулся, вопросительно глядя на меня из‑под нависших бровей.

– В городе ты увидишься не только с Максимом Константиновичем, – сказал я. – Его отец тоже приедет. Со дня на день. И вы сможете увидеться.

Старик замер. Его пальцы вдруг начали сильно подрагивать – старик серьёзно разволновался. Он стоял неподвижно – секунду, две, три. Только грудь его тяжело вздымалась, да ноздри раздувались, втягивая воздух.

– Карл Фридрихович? – наконец произнёс он изменившимся голосом. – Хозяин тоже приедет? Я не ослышался?

– Нет, Савелий – не ослышался. Он едет в Рославль. Максим Константинович сказал, что со дня на день будет.

– Думал, что не свидимся больше… – наконец выдохнул он, и голос его сорвался на шёпот.

Он медленно опустился на лавку, словно ноги вдруг перестали его держать. Сел и замер неподвижно – сгорбленный, ссутулившийся, будто на плечи ему разом легли все десятилетия разлуки. И плечи эти подрагивали. Я молчал, не лез ему в душу. Просто сидел напротив и ждал, когда он очухается.

Наконец он поднял голову. Глаза его были мокрые, но смотрели твёрдо и ясно.

– Я ждал, паря. Каждый божий день ждал и верил… – Он провёл ладонью по лицу, стирая влагу, которую не стыдился и не прятал. – И, выходит, дождался? – всё ещё неверяще спросил он.

– Выходит, что дождался, дед, – кивнул я.

Савелий резко поднялся с лавки, его сутулая спина неожиданно распрямилась, подбородок поднялся – и на мгновение я увидел в этом сгорбленном старике того, кем он когда‑то был.

– Едем, паря! – произнёс он твёрдо. – Едем сейчас – я устал ждать!

Он оглядел избу, потушил лампадку, закрыл ещё неостывшую печь заслонкой и поправил занавеску на окне. Я встал с лавки и пошёл к двери.

Старик задержался у порога, потом обернулся и бросил взгляд на избу, словно проверял, всё ли в порядке. Затем старик нашёл глазами икону в красном углу и размашисто перекрестился.

– Господи, – прошептал он, – спасибо тебе, что дожил. – А потом повернулся ко мне и буркнул, уже привычно:

– Ну, чего стоишь, как истукан?

И я пошёл за стариком. Старик запер дом на висячий замок, а ключ засунул под крышу крыльца. Во дворе он остановился у калитки, посмотрел на улицу, на «Опель» и мотоциклистов, которые курили у дороги. Старик презрительно сплюнул себе под ноги и вышел на улицу. Фрицы, увидев старика, переглянулись, но ничего не сказали.

Водитель «Опеля» затушил папиросу и указал нам на заднее сиденье. Один из автоматчиков устроился рядом с водителем, а второй уселся за спину мотоциклисту – коляска которого была занята ещё одним пулемётчиком. Савелий постоял несколько секунд, глядя на машину. Потом тяжело вздохнул и полез внутрь. Я сел рядом. Мотор взревел, и «Опель» тронулся с места, а мотоцикл затарахтел следом.

Я оглянулся – деревня Подол оставалась позади. Савелий, не шевелясь, сидел рядом. Его узловатые руки лежали на коленях, сжатые в кулаки. Губы шевелились – то ли молился, то ли разговаривал сам с собой.

Я, неожиданно для себя, подумал: если бы в семнадцатом году всё пошло по‑другому, как сложилась бы его судьба? Ведь в том будущем, которое я знал, этому старику не было места. Ведь он ни там, ни тут – против красных, но не за немцев…

Машина катилась по разбитой грунтовке, подпрыгивая на колдобинах. Солнце палило нещадно. Я откинулся на спинку сиденья, прогнав из головы все мысли. Савелий сидел рядом и тоже молчал. Мотоцикл тарахтел метрах в пятнадцати позади, и я слышал, как пулемётчик в коляске что‑то лениво насвистывает.

А потом мирную тишину загородного летнего дня расколол короткий и сухой треск выстрела, и что‑то горячее и влажное плеснуло мне в лицо. Я ещё не понял, что произошло, а тело уже среагировало.

– Пригнись, старый! – заорал я, вжимая старика в сиденье.

Мозг, натренированный годами, уже разложил картинку по полочкам: звук выстрела – справа, из небольшой рощицы на пригорке. Расстояние – метров сто, не больше. Винтовочный. И этот точный выстрел заземлил автоматчика, сидевшего на переднем сиденье.

Второй выстрел, практически слившийся с третьим – пулемётчик в коляске дёрнулся, всплеснул руками – и рухнул вперёд, навалившись на вертлюг пулемёта. Водитель мотоцикла ещё секунду держался в седле, а потом его тело мотнулось вбок, и он вывалился из седла, как мешок с картошкой. Мотоцикл, неуправляемый, проехал ещё метров десять, встал «на дыбы» и перевернулся, взметнув тучу пыли.

Бах! Стекло со стороны водителя «Опеля» брызнуло мелким крошевом. Фриц дёрнулся, получив пулю в плечо. Но он ещё держал руль, пытаясь как‑то вырулить из этой ситуации, понимая, что если машина остановится – он покойник.

– Держись! – крикнул я.

Но водитель «поплыл» – его глаза закатились, пальцы на руле разжались. «Опель» вильнул влево, потом вправо.

– Твою мать! – прорычал я, отпуская старика, наклоняясь вперёд и пытаясь перехватить руль.

Пальцы судорожно вцепились в баранку. Руль был скользкий от крови водителя, который совсем завалился набок. Машина дёрнулась, переднее колесо попало в рытвину, и нас основательно тряхнуло. Старик громко чертыхнулся, крепко долбанувшись головой о переднее сиденье.

– Держись крепче, старый! – крикнул я, пытаясь выровнять машину.

Мотор дико ревел – педаль газа была выжата в пол до упора ногой раненого водителя. Бах – ещё выстрел. Пуля ударила в запаску, закреплённую на дверце багажника, и она взорвалась с громким хлопком. А наши парни молодцы, не иначе снайпер работает. Вот только как он оказался здесь?

Но раздумывать над этим было некогда – машина летела по разбитой дороге на всех парах, грозя угробить и нас со старым. Ещё мгновение – и мы улетим в воронку. Или перевернёмся. Или врежемся в остов сгоревшего бронетранспортёра, торчавший метрах в двадцати справа.

Я рванулся вперёд, наваливаясь грудью на спинку водительского сиденья. Правой рукой я вцепился в обод руля, левой пытаясь оттолкнуть обмякшее тело водителя в сторону. Бесполезно – немец был слишком тяжёлым, а машина неслась слишком быстро.

– Савелий! – заорал я, не оборачиваясь. – Водилу с места стяни! За шиворот!

Старик не подвёл. Его узловатые пальцы вцепились в воротник мышиной гимнастёрки раненого водителя, и он с натугой потащил обмякшее тело в сторону, пытаясь взгромоздить его поверх мертвого автоматчика. Тело нехотя поддалось, сползая с сиденья. Нога водителя наконец соскользнула с педали газа, и мотор, лишившись подпитки, начал затихать.

Но скорость никуда не делась. Машина продолжала лететь по инерции, и руль в моих руках жил своей жизнью – его било и дёргало на каждой колдобине. Я вцепился в обод уже обеими руками, навалившись на него всем весом. Я чувствовал, как мои мышцы горят от напряжения.

Машина вильнула влево. Я выкрутил руль вправо – слишком резко. Нас кинуло обратно, и машину повело юзом.

Нам повезло – машина пролетела мимо закопченного остова подбитого бронетранспортёра, едва в него не впечатавшись. Я увидел его боковым зрением – близко, слишком близко.

– Держись! – заорал я.

Слева мелькнула глубокая воронка. Я дёрнул руль вправо, уходя от неё. Колёса зацепили край рытвины, машину подбросило, и на секунду мне показалось, что мы перевернёмся. Но нет – «Опель» вырулил обратно на дорогу, подпрыгнув, как мячик, и понёсся дальше.

Бах. Очередная пуля ударила в заднее крыло, выбив фонтанчик искр. Снайпер не отставал.

– Савелий! – заорал я, не оборачиваясь. – Пригнись! На пол! Под сиденье!

Старик не стал спорить. Он буквально нырнул вниз, завалившись на пол за передними сиденьями. Я услышал, как он там матерится, когда машина подскакивала на разбитой дороге. Машина катилась по инерции, постепенно замедляясь.