Минут через тридцать на горизонте, в дымке летнего марева, я сумел различить очертания деревни – десяток приземистых изб с соломенными и дранковыми крышами. Над некоторыми крышами виднелись тонкие струйки дыма. Значит, деревня выжила, либо осталась в стороне от кровопролитных боёв, либо её не сильно задело. И люди в ней жили, несмотря на прокатившуюся фашистскую машину смерти.

Подол встретил нас тишиной. Но не той, мирной деревенской тишиной, а другой – настороженной и давящей. Мы проехали вдоль единственной улицы, к приметному дому Савелия. Часть изб была заколочена – и хозяева ушли. Но в некоторых окнах виднелись лица – настороженные и испуганные. Люди смотрели на нас из‑за занавесок и тут же прятались, стоило кому‑нибудь повернуть голову в их сторону.

Я видел старуху в чёрном платке, стоявшую у колодца с пустым ведром. Она смотрела на нас не мигая, и в её глазах не было ни страха, ни покорности – только глухая ненависть, которую она и не думала скрывать. Рядом с ней крутился мальчишка лет десяти – босой, в застиранной рубахе до колен.

Он смотрел на мотоцикл с коляской широко раскрытыми глазами, и в этих глазах было не детское любопытство, а страх. Мы проехали всю деревню из конца в конец – дом Савелия с резным коньком стоял в самом конце деревни, чуть поодаль от остальных изб.

– Стой, – бросил я водителю, когда мы подъехали к крепкому высокому забору. – На месте.

«Опель» остановился. Мотоцикл затормозил следом. Я одёрнул пиджак, поправил кепку и направился к калитке. За спиной слышалось, как мотоциклист заглушил мотор, а водитель «Опеля» выбирался из машины, хлопнув дверью, и принялся разминать затёкшие ноги и спину.

Калитка была крепкая, дубовая, с коваными петлями и массивной щеколдой. Я постучал в неё кулаком. Правда, не слишком усердствовал, не желая понапрасну злить старика. Но из‑за забора не донеслось ни звука. Я чуть‑чуть подождал и заколотил снова.

– Хозяева! – крикнул я громко. – Есть дома кто‑нибудь⁈

Я замолчал, прислушиваясь: за забором явно кто‑то ходил – медленно и тяжело ступая. Шаги остановились прямо за калиткой. Я чувствовал, как через щели в досках на меня кто‑то смотрит.

– Какого хрена надо? – раздался хриплый голос Савелия. – Шагайте лучше отсель по‑добру… – Голос был настороженный и злой.

– Савелий, открой, – произнёс спокойно. Это я – Николай. Привет тебе от Максима Константиновича…

За калиткой повисла тишина. Долгая, тягучая. Я слышал, как старик дышит – тяжело, с присвистом.

– Коля, ты? – голос старика изменился в «лучшую» сторону. – Ты один?

– С фрицами приехал. Ну, с машиной и мотоциклистами сопровождения. Но они на улице, заходить не будут. Я один зайду…

Последовала пауза, а потом щёлкнула щеколда, и калитка приоткрылась примерно на ладонь. В щели показалось лицо, суровое, кряжистое, с густой бородой, основательно побитой сединой. Глубоко посаженные глаза смотрели на меня из‑под нависших бровей – цепко и недоверчиво.

В руке старик сжимал старый обрез – двустволку, основательно потрёпанную, но это был явно рабочий инструмент. Похоже, что старикан с ним ещё в гражданскую по лесам бегал. Его палец лежал на спусковом крючке. Сделай сейчас что‑нибудь не так, будет во мне две основательные дыры, которые хрен запломбируешь. Хорошо, что фрицы не видят его раритетную волыну из‑за калитки, а то бы уже переполошились.

Старикан ещё раз оглядел меня со всем вниманием, явно узнав, но калитку так и не торопился открывать.

– А ты, паря, прям важным человеком стал, с такой‑то охраной, – ухмыльнулся он криво.

– Максим Константинович настоял.

– Узнаю молодого барина, – вновь усмехнулся старикан, но уже по‑доброму. – А почему один приехал? Сам‑то он где?

– Не смог он приехать, Савелий, – ответил я. – Ранен. В госпитале сейчас. В городе.

Обрез в руке старика дёрнулся, а пальцы побелели на цевье.

– Ранен? – с придыханием переспросил он. Было видно, что старикана это известие основательно проняло. – Как? Куда? Серьёзное ранение?

– Ты это, дед, волыну‑то убери, – произнёс я, – а то пальнёшь невзначай…

– Не боись! – проскрипел старик, но курки спустил. – Говори, зараза, что с Максимом?

– Пуля. В плечо. Ранение серьёзное, и доктора рядом не было, а воспаление уже пошло… Тянуть было нельзя, пришлось пулю самому доставать – ножом и плоскогубцами.

Савелий дёрнулся, словно я его ударил.

– Ты? – выдохнул он. – Ты сам ему пулю доставал? Ножом?

– Я ж сказал – другого выхода не было. Иначе руку бы потерял или заражение крови его бы сожрало. А так, вроде, пронесло – жить будет, и рука на месте. В госпитале его быстро на ноги поставят.

Старик молчал. Долго. Так долго, что я уже начал думать, что он сейчас захлопнет калитку перед моим носом. Но потом что‑то в лице Савелия изменилось.

– Живой… – наконец прошептал он. – Максимка… Живой…

Обрез в руке Савелия наконец опустился, и старик отступил на шаг, открывая калитку пошире.

– Проходи, паря, – буркнул он, отворачиваясь. – Только этих, – он мотнул головой в сторону улицы, где стояли «Опель» и мотоциклисты, – не зови. Нехрен им тут делать.

– Я ненадолго, – сообщил я фрицам, заходя во двор. – Подождите меня здесь.

Савелий уже шёл к дому, тяжело ступая и чуть прихрамывая. Я пошёл следом через заросший палисадник к крепкому и добротному дому. С прошлого раза здесь ничего не поменялось. Старик махнул свободной рукой, приглашая меня в избу.

Внутри тоже ничего не изменилось – было чисто, но бедно. Побеленная печь, широкая лавка вдоль стены, большой стол из массивных струганых досок. В красном углу теплилась лампада перед потемневшей иконой. Пахло сушёными травами и печным дымом.

Савелий поставил обрез в угол, у печи, и повернулся ко мне.

– Садись, паря, – буркнул он, указывая на лавку у стола. – Чай будешь? Или чего покрепче налить?

– От чая не откажусь, – ответил я, присаживаясь.

Савелий молча повернулся к печи, достал чугунный чайник, налил воды из ведра и поставил на угли. Потом сел напротив, положив руки на стол, и долго смотрел на меня. Молча. Оценивающе.

– Значит, ты его верный человек? – произнёс он наконец. – И он тебе доверяет?

– Хотелось бы надеяться, что да, – неопределённо пожал я плечами.

Савелий хмыкнул.

– Чую, непростой ты человечек, Коля‑Николай, – хмыкнул старик, проявив неожиданную проницательность. – Раз уж сам молодой барин тебе доверился. Ко мне вот послал… Он кого попало к себе не подпустит… не доверится… Уж я‑то его знаю. С пелёнок знаю…

Он помолчал, глядя в кружку. Потом тихо добавил:

– Максимка… Он ведь с пелёнок был… Неженка. Барчонок. Отец его, Карл Фридрихович, строгий был, но мать… мать в нём души не чаяла. А я… я за ним смотрел. Кормил, одевал, спать укладывал. Когда он в гимназию поступил – я его каждый день провожал. А потом… потом они уехали… А я остался… Один…

Голос старика дрогнул, но он быстро справился со своими чувствами.

– А теперь вернулся хозяин. Домой, на родную землю. – Савелий усмехнулся, но в усмешке этой не было радости. – С ерманцами, но вернулся… Вроде и радоваться надо…

Чайник на печи зашумел. Савелий поднялся, снял его с углей и налил в две глиняные кружки. Одну поставил передо мной, другую взял себе. Чай был крепкий, тёмный, до черноты, с горьковатым и вяжущим привкусом лесных трав.

– Пей, паря, – буркнул старик. – А потом рассказывай. Всё рассказывай, что с вами было, когда от меня ушли.

Я кивнул, отхлебнул терпкого напитка и начал рассказывать. Савелий слушал молча, обхватив кружку обеими руками. Когда я закончил, старик долго молчал. Потом поднял голову и посмотрел на меня.

– Значит, он меня хочет видеть?

– Да. Сказал: найди Савелия и приведи ко мне. Или дай знать, где я.

Савелий кивнул. Медленно, тяжело. Потом поднялся с лавки и подошёл к углу, где стоял обрез. Взял его в руки, повертел, потом поставил обратно.

– Пойду, – произнёс он решительно. – К другому бы не пошёл, а к Максимке… Максиму Карловичу – пойду. Не могу не пойти. – Он резко повернулся ко мне. – Когда надо выезжать?