А я молча смотрел в окно и думал о своём. Точнее – о том, что будет. Не завтра. Не через неделю. А в ближайшие дни.

Я уже сообщал особистам, что первого августа Гудериан нанесёт свой удар. Но я не говорил, что второго и третьего августа кольцо вокруг 28‑й армии сомкнётся. А четвёртого августа генерал‑лейтенант Качалов погибнет в танке под деревней Старинка, пытаясь вывести остатки своей армии из котла.

И что потом его объявят предателем. Посмертно. В моём времени я читал документы, рассекреченные уже после развала Союза. И то, что я знал о печальной судьбе командующего двадцать восьмой армией, навсегда осталось в моей памяти как один из самых мрачных эпизодов этой войны.

Владимир Яковлевич геройски погиб в бою, пытаясь вывести остатки своей армии из окружения. Его тело так и не нашли – оно осталось где‑то в полях под Рославлем, среди тысяч других безымянных могил. Но Сталину доложили совсем другое.

Верховному главнокомандующему донесли, что генерал Качалов трусливо оставил свои войска и сдался в плен к немцам. Что он предал Родину. Что он – предатель и изменник. И этого, как ни прискорбно сознавать, оказалось достаточно. Так на основании ложного доклада Мехлиса Сталину настоящего героя посчитали предателем.

Более того, в конце сентября сорок первого был организован заочный трибунал над командармом. Суд этот, как следует из рассекреченных архивных документов, длился всего полчаса! Приговор был вынесен заочно, и в нём утверждалось: «Качалов во время боевых действий частей 28‑й армии на Западном фронте 4 августа 1941 года в районе города Рославля под деревней Старинкой, оставив свои войска и воспользовавшись находившимся в его распоряжении танком, перешёл на сторону врага». А посему – расстрел!

Но и на этом трагедия не закончилась. Учитывая «тяжесть совершённого Качаловым преступления», военная коллегия вынесла также определение о привлечении к уголовной ответственности всех совершеннолетних членов его семьи – жена генерала и её мать как близкие родственники «предателя» были приговорены к лишению свободы сроком на восемь лет каждая.

Лишь в пятьдесят втором году были официально запротоколированы показания жителей деревень Водневка и Старинка, которые как очевидцы боя подтвердили, что из подбитого немцами танка было извлечено тело танкиста в генеральской форме и что захоронили его в общей могиле на окраине деревни Старинка. Что немецкий офицер приказал поставить на могиле крест и написать на нём: «Генерал‑лейтенант Качалов». А ещё через полгода по результатам перезахоронения останков воинов, погибших в районе деревни Старинка, был составлен акт, согласно которому на останках одного из погибших были обнаружены остатки генеральской формы.

И только спустя десяток лет после гибели героического генерала его реабилитировали. Посмертно. Признали, что генерал‑лейтенант не сдавался в плен, а погиб как герой, пытаясь выполнить свой долг перед Родиной до конца.

Я скрипнул зубами, стараясь погасить поднимающуюся в моей душе глухую и бессильную злость. Причём не на немцев – на своих. На тех сволочей, сидящих в тёплых кабинетах вдали от фронта и принимающих решения, не стараясь даже вникнуть в детали. На тех, кому было проще объявить генерала предателем, чем признать, что армия отступает, что фронт рушится, что командование ошиблось.

Качалов был не единственным в своём роде. Да я и сам это ощутил на собственной шкуре, когда вышел из окружения. Много! Очень много загубленных судеб! Но ничего поделать с этим прямо сейчас я не мог.

Итак, нужно подвести итог: что я могу предпринять прямо сейчас, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу с окружением 28‑й армии и гибели её командарма? Можно немного переформулировать вопрос: знаю ли я достаточно, чтобы это предотвратить?

Я знаю точную дату наступления, знаю состав ударной группировки. Знаю направления ударов. Знаю, где и когда сомкнётся кольцо. Знаю… Черт возьми, откуда я всё это знаю? Да, я много читал в своё время по начальному этапу Великой Отечественной, но с такими подробностями ничего не помнил. А тут сведения будто сами собой всплывали в моей памяти.

Сейчас мне предстоит серьёзный разговор с Членом Военного совета бригадным комиссаром Колесниковым. Это реальный шанс донести до командования всю опасность сложившейся ситуации. Вот только как это сделать? Ведь моя информация не подтверждена официальными каналами разведки… Но её можно подтвердить! Времени мало, но оно еще есть!

Ведь у меня есть какое‑никакое обоснование и легенда – источник информации, в который поверят. Это Вебер. Ведь именно он озвучил мне дату наступления. Это не выдумка – это данные, полученные от резидента Абвера. А если я добавлю сюда еще кое‑какую информацию уже от себя – из будущего, авось, что и выгорит.

Конечно, у меня не было никаких гарантий, что Колесников мне поверит. Он может решить, что я паникёр или провокатор. Но я должен попытаться. Ради оклеветанного командарма Качалова, ради тысяч бойцов двадцать восьмой армии, которые погибнут в котле или сгинут в плену.

Но у меня есть еще аргументы: шифры, рация и радист. Если продумать как следует «радиоигру» с немцами, моя информация тоже может косвенно подтвердиться…

– Ты чего такой хмурый, Коля? – голос Егора Фомича выдернул меня из мрачных раздумий.

– Думаю, товарищ полковой комиссар, – ответил я, подбирая слова.

– Думать, это хорошо, – согласился Егор Фомич. – А ты уже доказал, что думать умеешь. О чем, если не секрет?

– О том, что будет дальше, Егор Фомич…

[1] В июле 1941 года роли генерал‑лейтенанта Владимира Качалова и бригадного комиссара Василия Колесникова распределялись строго по принципу института военных комиссаров, который Сталин восстановил 16 июля 1941 года. Это означало полное двуначалие: комиссар был не подчиненным генерала, а его законным соруководителем. Любой приказ по 28‑й армии имел силу только тогда, когда на нем стояли две подписи – Качалова и Колесникова.

– Что будет дальше – никто не знает, – произнёс комиссар и замолчал.

Молчал он долго, глядя в окно. Я тоже не торопился с разговором – слишком много мыслей крутилось в голове, слишком много ставок было поставлено на то, что произойдёт в ближайшие часы. Машина тем временем выехала на разбитую грунтовку, и «Эмка» запрыгала по колдобинам, словно норовистая кобыла на неровной мостовой.

Шофёр – немолодой уже мужик с обветренным лицом и седыми висками – не проронил за всю дорогу ни слова, уверенно вращая баранку, аккуратно объезжая глубокие ямы, воронки и колеи, оставленные тяжелой техникой.

Я достал из кармана портсигар Иванова, повертел его в руках. Красная эмаль звезды тускло поблёскивала в лучах солнца, пробивающихся сквозь пыльное стекло «эмки», словно застывшая кровь.

«Пусть и тебе послужит», – вспомнил я слова подполковника.

– Егор Фомич, – произнёс я наконец, – а далеко ещё до штаба?

Комиссар оторвал взгляд от окна:

– Километров тридцать ещё. Может, чуть больше. Полевой командный пункт сейчас в лесу, в километре юго‑восточнее станции Стодолище. Это к северо‑западу от Рославля, у самой линии фронта. Командарм Качалов и бригадный комиссар Колесников оттуда всей армией сейчас руководят.

– И какой он, бригадный комиссар? Он ведь меня к себе затребовал? – поинтересовался я между делом.

– Колесников‑то? – чуть помедлив с оценкой, не сразу ответил Егор Фомич. – Василий Тимофеевич – человек непростой. Упрямый – до жути! Но если какую цель себе поставил – в лепёшку расшибётся, но выполнит. Но и с понятием, если ему всё чин по чину разложить. Умный весьма, да…

– А от меня‑то ему чего понадобилось?

– Ну, просто так он служивых к себе не вызывает. Значит, есть у него к тебе какой‑то интерес. Какой именно – не скажу. Он мне не докладывает, – пошутил полковой комиссар.