Я кивнул, понимая, о чем он хочет мне сказать. Часовой у входа в блиндаж козырнул, увидев документы комиссара, и пропустил нас внутрь. Довольно просторный блиндаж командования 28‑й армии, освещённый тусклыми лампочками, запитанными от полевого генератора, был забит людьми – офицеры с папками, телефонисты с наушниками, курьеры с пакетами. В помещении стоял монотонный гул – все громко разговаривали хриплыми от усталости голосами.

Мы прошли вглубь блиндажа – Егор Фомич уверенно повёл меня мимо суетящихся штабных офицеров, мимо связистов, склонившихся над аппаратами, мимо курьеров, топчущихся у выхода. В дальнем конце блиндажа, за перегородкой из горбыля, виднелась дощатая дверь, у которой стоял ещё один часовой. Егор Фомич кивнул ему, и тот, узнав полкового комиссара, посторонился. Комиссар коротко постучал костяшками пальцев по доскам.

– Войдите! – раздался изнутри голос – резкий, отрывистый, привыкший командовать.

Егор Фомич толкнул дверь, и мы вошли. Вот здесь, в отличие от основного помещения, будет тесновато, если сюда набьётся хотя бы десяток человек. Большую часть пространства занимал массивный стол, сколоченный на скорую руку из струганных досок. Он был завален документами и папками.

На бревенчатой стене – большая оперативная карта с воткнутыми в неё флажками: красными и синими. У окна‑амбразуры – телефонный аппарат и полевой телеграфный ключ, похоже, прямая связь со Ставкой у бригадного комиссара имелась.

За столом сидел человек. Невысокий, коренастый, с зачесанными назад светлыми волосами, с тяжёлым подбородком и глубоко посаженными глазами, которые смотрели на мир с тем самым выражением, какое бывает у людей, привыкших принимать решения и нести за них ответственность. На петлицах – ромбы бригадного комиссара. Похоже, это и есть Колесников.

Бригадный комиссар поднял голову от бумаг и посмотрел на нас. Его взгляд скользнул по Егору Фомичу, затем остановился на мне. Долгий, внимательный, оценивающий.

– Здравия желаю, товарищ бригадный комиссар! – произнёс я, вытянувшись по стойке смирно, хотя формы на мне не было – я, как был одет во время операции в штатское, так и остался в том же самом.

– Здравия желаю, товарищ… – слегка нахмурился Колесников, удивившись моему внешнему виду.

– Старший сержант Сиротинин, – подсказал Егор Фомич. – Ты не взыщи, Василий Тимофеевич, что он не по уставу одет – я его в одной нашей секретной операции использовал. Так уж обстоятельства сложились, что пришлось так сказать, с корабля на бал…

Судя по слегка неформальной манере общения, Егор Фомич был в хороших отношениях с Колесниковым, и они друг друга прекрасно знали.

– Погоди, Егор Фомич, – произнёс бригадный комиссар, вставая. – Какая секретная операция? Ты кого мне привел? Мне нужен был тот самый артиллерист, а не твой оперативник особого отдела.

– Так это он и есть, товарищ бригадный комиссар, – ответил Егор Фомич. – Старший сержант Сиротинин Николай Владимирович.

Колесников замер. Его пальцы, только что перебиравшие бумаги на столе, остановились. Он медленно перевёл взгляд с Егора Фомича на меня, потом обратно. Потом снова на меня.

– Тот самый? – переспросил бригадный комиссар тихо.

– Тот самый, – кивнул Егор Фомич. – Один. Одна сорокапятка. Два с половиной часа держал передовой отряд Эбербаха. Одиннадцать подбитых танков, семь бронемашин, полсотни вражеских солдат.

В блиндаже повисла тишина. Даже гул, доносящийся из основного помещения, казалось, стал тише. Колесников медленно обошёл стол, остановился напротив меня и посмотрел в глаза. Долго. Внимательно. Не отрывая взгляда.

– Одиннадцать танков… – повторил он. – Один человек. Одна пушка. – Бригадный комиссар покачал головой. – Я читал донесение комбата Кима. Дважды читал. Сначала думал – ошибка. Знаешь, сколько раз мне слали «подвиги», которых не было?

– Нет, товарищ бригадный комиссар, – ответил я, – мне таких отчётов не шлют. Даже представить себе этого не могу.

– Но разведка твои слова подтвердила полностью, и информация об этом ушла в Москву. И в Ставке решили, – продолжил Колесников, – что о твоем подвиге нужно обязательно рассказать людям. Для поднятия духа. И я с ними полностью согласен! Нам всем нужен пример настоящего героизма.

– И что от меня требуется, товарищ бригадный комиссар? – спросил я осторожно.

– Сегодня утром к нам прибыл корреспондент «Правды» специально для встречи с тобой. Будет статья. Большая. На первой полосе. С фотографией. Чтобы вся страна прочитала, как мы можем бить фрицев. Что даже один человек с одной пушкой способен остановить целую танковую колонну и остаться в живых! В общем, сейчас он придёт… Только почему герой у нас в таком затрапезном виде, я так и не понял? – вновь повернулся Колесников к Егору Фомичу.

[1] Наступление оперативной группы генерал‑лейтенанта В. Я. Качалова – это контрудар советских войск 28‑й армии под Рославлем в июле–августе 1941 года. Удар создал угрозу в тылу немецких войск, из‑за чего командование вермахта стянуло против качаловской группы до 10 дивизий. К концу июля наступление захлебнулось, и к началу августа войска оказались в полном кольце превосходящих сил врага.

– Почему он до сих пор в таком затрапезном виде? Он сейчас лицо нашей армии! А ты мне приводишь героя в… – он махнул рукой в мою сторону, не найдя подходящего слова. – В этом.

– Василий Тимофеевич, – спокойно ответил Егор Фомич, – я его забрал прямо с операции по уничтожению мощной группы диверсантов, окопавшейся в Рославле. Переодеться старший сержант не успевал просто физически. Спешил выполнить ваше приказание – доставить Сиротинина как можно скорее.

Колесников повернулся к Егору Фомичу:

– Похвально, Егор Фомич, что спешил. Но теперь это твоя забота: срочно найди ему форму! И чтобы помылся‑побрился и через час стоял передо мной в полном параде. Ясно?

– Ясно, – ответил полковой комиссар. – Через час всё будет! Только, Василий Тимофеевич, прежде чем я его уведу, вам нужно его выслушать. Прямо сейчас…

Колесников нахмурился. Его тяжёлый подбородок дёрнулся, глубоко посаженные глаза опасно сузились.

– Егор Фомич, ты мне указывать надумал? Ты же меня не первый год знаешь…

– Вот именно, Василий Тимофеевич, – продолжал стоять на своём полковой комиссар, – что не первый год! И именно поэтому и говорю: этот разговор не терпит отлагательств. Ни часа. Ни даже минуты! Очень важная информация добыта во время внедрения в группу диверсантов.

В блиндаже повисла тишина. Колесников медленно перевёл взгляд с Егора Фомича на меня. Потом обратно.

– Информацию тоже он добывал? – произнёс тихо Колесников. – Прямо и швец, и жнец… Что там у вас? Только быстро – и так времени нет!

Егор Фомич ободряюще мне кивнул, а я набрал воздуха в грудь и начал… По мере моего рассказа глаза бригадного комиссара, которые он поначалу щурил, начали расширяться. Такого, похоже, он никак не предполагал услышать от обычного старшего сержанта – артиллериста, пусть и героя.

Его реакция на мои сведения, в общем‑то, не сильно отличалась от реакции Егора Фомича, когда я ему об этом поведал в машине. Так что задуманная мной проверка, вышла на редкость действенной, хотя психолог и стратег из меня еще тот – я, так‑то, больше по силовым методам, а для убалтывания начальства у нас другие люди в подразделении имелись.

– Откуда? – тихо спросил бригадный комиссар. Его голос разительно изменился, как у человека, который неожиданно для себя услышал что‑то невероятное, но ещё не решил – верить или нет.

– Агент Абвера – гауптманн Вебер озвучил всё это при постановке задач своей диверсионной группе, уничтоженной несколько часов назад, товарищ бригадный комиссар, – повторил я. – За точность сведений ручаюсь головой!

Тишина стала абсолютной, когда Колесников замолчал. Молчал и Егор Фомич. Я же незаметно выдохнул – часть дела сделана! Так или иначе, а мне удалось донести имеющуюся у меня информацию до высокого начальства. А вот поверит он мне или нет – вот этого я пока не знал. Но был готов отстаивать своё заявление до последней капли крови, ведь это могло сохранить тысячи жизней наших солдат и саму 28‑ю армию.