– Выход из окружения, трясина, совместный побег, Вебер жив… – горячо зашептал он.

– Заткнись! – оборвал я предателя, шагнув ближе и схватив его за грудки. – Ты что еще за хрен с горы? Откуда ты меня знаешь? И как на меня вышел? На чекистов работаешь? Говори, падла, а не то придушу!

Соколов нервно сглотнул, его вспотевшие пальцы вцепились в мои руки, пытаясь ослабить хватку, но тщетно.

– Я… я действительно тебя не знаю… Но не чекист, я свой! – зашептал он, часто моргая. – Я знаю Максима Константиновича… Вебера… Это он тебя увидел…

– Кто увидел? – рыкнул я, тряхнув предателя.

– Вебер! – выдохнул Соколов. – Он выглянул в окно… на рынок… Из дома напротив… Увидел тебя за прилавком, узнал.

Я слегка ослабил хватку, но не отпустил его воротник.

– А ты кто такой?

– Я… я тоже его человек, – затараторил Соколов. – Я тоже в группе. Именно я доставал в комендатуре чистые бланки, новые печати и пароли на пропуска.

Я кивнул, делая вид, что перевариваю информацию.

– Так вот ты какой, северный олень, – протянул я, немного смягчая тон, но всё ещё изображая настороженность.

– Какой олень? – округлил глаза Соколов, не понимая о чём это я.

– Ты – олень! – усмехнулся я, отпуская пиджак ублюдка. – Барон упоминал, что у него в комендатуре есть свой человек. Но я с тобой ни разу не пересекался. Соколов жадно глотнул воздуха, протирая шею:

– Да, мы с тобой не встречались – Вебер не хотел, чтобы меня знали в лицо.

– Ладно, допустим, – сказал я, внимательно глядя ему в глаза. – Раз ты его человек… А где сейчас сам Барон?

Соколов нервно поправил кепку, его руки всё ещё мелко дрожали.

– Барон здесь, – прошептал он, ткнув пальцем в сторону рыночной площади. – Прямо напротив рынка, в доме на втором этаже. Пошли, вам надо увидеться.

Я кивнул, отпуская воротник урода.

– Веди, – коротко бросил я. – Только предупреждаю… – Я демонстративно вытащил из кармана ТТ и передёрнул затвор. – Если что не так – первым ляжешь!

– Нет‑нет! – закивал Соколов, лихорадочно вытирая ладонью пот со лба. – Всё чисто!

Мы вышли из переулка, стараясь не привлекать внимания. Соколов шел впереди, сгорбившись и пряча лицо в поднятый воротник. Я держался чуть поодаль, изображая случайного прохожего, но правая рука лежала в кармане пиджака, сжимая рифлёную рукоять «ТТ».

Дом оказался старой дореволюционной постройки, с толстыми стенами и высоченными потолками. Мы поднялись на второй этаж. Соколов остановился перед дверью и постучал особым образом. Затем сам же открыл замок и жестом пригласил меня внутрь.

В квартире было темно – окна закрыты плотными бархатными шторами. Воздух был густым, тяжелым – в нос ударил резкий запах карболки. В глубине комнаты, в старом кожаном кресле, сидел Вебер. Он выглядел скверно. Лицо осунулось, покрылось серой бледностью, губы пересохли и потрескались.

Левая рука была перебинтована и прижата к груди косынкой – бинты уже успели пропитаться темными бурыми пятнами. Но глаза… Глаза у барона горели тем же хищным огнем, что и раньше. Он был ранен, измотан, загнан в угол, но не сломлен. Да, таких противников невозможно сломить, их можно только уничтожить.

Увидев меня, Вебер замер. Его пальцы, лежавшие на коленях рядом с «Вальтером», едва заметно напряглись.

– Точно Пушкарь… – тихо произнес он. Его голос был хриплым, срывающимся. – Так и знал, что ты уцелеешь в этой кровавой свистопляске.

– Уцелел, Максим Константинович, – ответил я. – Я думал, что вас вместе со всеми… того…

Вебер усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной.

– Меня сложнее убить, чем тебе кажется, Пушкарь. Садись.

Я отодвинул стул и сел напротив его кресла. Соколов юркнул на кухню.

– Как выбрался? – спросил Вебер, не сводя с меня тяжелого, оценивающего взгляда. – После перестрелки? Там оцепили весь квартал.

– Повезло, – неопределённо пожал я плечами. – А что вообще произошло?

– Айболит… – ответил гауптманн. – Он нашёл моё золото в тайнике… Жадная уголовная тварь! Вместе с Профессором они надумали меня убрать и смыться с наследством. Но убить меня им не удалось.

– Они оба сдохли? – уточнил я, хотя отлично об этом знал.

– А ты как думаешь?

– Туда им и дорога. На уголовников полагаться нельзя – подведут в самый ответственный момент.

Вебер замолчал, продолжая пронзительно сверлить меня взглядом.

– Как ты уцелел, Пушкарь? – вновь повторил он свой вопрос. – База на кожевенном заводе тоже уничтожена. Её кто‑то сдал чекистам…

– Ну, да, логично, – не стал я тут же отпираться, выбрав совершенно другую тактику, – если кто‑то уцелел – тот и навёл. Я бы сам так подумал. Вот только вы, Максим Константинович, до сих пор здесь, а не в подвалах НКВД.

– Ты прав, – тихо произнес он. – Если бы ты был чекистом, меня уже взяли. Прости, Пушкарь. Нервы…

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Ситуация сложилась критическая, – наконец продолжил гауптманн, немного отдышавшись. – Задание провалено, сеть уничтожена. Агенты мертвы, а я серьёзно ранен. Из всей группы остался только ты, да трусливая чернильная душонка, – он кивнул в сторону кухни, где скрылся Соколов. – Наша задача – продержаться несколько дней до взятия города войсками вермахта. Только боюсь, что без врача я не дотяну…

Я внутренне выругался, лихорадочно прикидывая варианты. Если этот говнюк сдохнет от заражения крови, моя легенда под именем «Пушкарь» пойдет лесом. Вебер мне нужен живым.

– Я пытался сам… но не смог… – тяжело дыша, продолжил гауптманн. – А этот… помощник… – Я понял, что он имеет ввиду Соколова. – Его штормит от одного вида крови… Врача мне надо, Пушкарь…

– С врачом проблема, Максим Константинович, – произнес я твердо, поднимаясь со стула. – В городе такой шухер стоит… Но рану действительно надо чистить. И пулю доставать. Если разрешите, я могу попробовать.

– Ты? Артиллерист? – Вебер скептически усмехнулся. – Не смеши меня… Хотя… – тихо произнес он, и в его голосе послышалось раздумье. – В болоте, когда мы с Дороховым шли… Костюк, да? Я видел. Как рану ему чистил, как порох жег… – Вебер сделал паузу, тяжело сглотнув. Он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз в его взгляде не было прежнего скепсиса. – Ладно… Попробуй. Хуже всё равно не станет.

– Соколов! – позвал я. – Спирт есть или водка? Еще кипяток нужен. Чистые тряпки… Живо!

Появившийся в дверях Соколов кивнул и снова юркнул на кухню, а я подошел к креслу.

– Терпеть придется, барон, – тихо произнес я. – Будет больно. Но если хотите дожить до прихода немцев – придётся потерпеть.

Гауптманн лишь стиснул зубы и кивнул. Я начал осторожно развязывать старую повязку – бинты намертво прилипли к краям раны, так что пришлось повозиться, чтобы от них избавиться. Когда я снял верхний слой, в нос ударил тяжелый, сладковатый запах начинающегося воспаления. Кровотечения уже не было, рана затянулась коркой, но ткани вокруг багрово вспухли, а из глубины сочилась мутная желтоватая жидкость.

Соколов вернулся, неся таз с кипятком, бутылку спирта, кухонный нож с тонким лезвием.

– Придется резать, герр гауптманн, – сообщил я немцу. – Пуля ушла глубоко, и сама не выйдет.

– Давай уже, не тяни! – произнёс Вебер и зажмурился.

Я внимательно осмотрел рану: входное отверстие было небольшим, края – рваные и воспалённые. Вспухшие ткани вокруг раны стали неестественно горячими и плотными на ощупь. Из отверстия сочилась мутная желтоватая жидкость – гной, смешанный с сукровицей.

Кожа по краям раны лоснилась, сильно натянутая воспалением. Пуля ушла глубоко – через неповреждённые ткани её не нащупать.

Я выпрямился и повернулся к Соколову, который стоял в дверях кухни, бледный и перепуганный.

– Слушай меня внимательно, – произнёс я. – Мне нужно еще несколько вещей…

Соколов кивнул, судорожно сглотывая слюну.