Вода и еда превратились в главную ценность. Выданный в Вязьме сухой паёк – консервы, крупы, чёрствые сухари и сушёная вобла – подходил к концу. От солёной рыбы людей мучила жажда. На станциях у водокачек и кубов с кипятком – знаменитых вокзальных «титанов» – вспыхивали настоящие рукопашные бои.

Люди из разных эшелонов, озлобленные, почерневшие от паровозной копоти и недосыпа, дрались за каждое ведро горячей воды. Временами даже Жданову приходилось выходить на перрон и грозить пистолетом, чтобы осадить обезумевшую толпу и дать возможность дежурным из наших теплушек набрать кипятка хотя бы для детей.

На привокзальных рынках, расположенных вдоль путей, шёл безжалостный бартер. Денег никто не брал – бумажные рубли потеряли ценность. Местные деревенские бабы приносили к путям варёную в мундире картошку, квашеную капусту и молоко.

Взамен, чтобы накормить детей, отдавали последнее: золото, в основном обручальные кольца, и тёплую одежду. Но и это было ещё не всё: над эшелоном постоянно висел призрак болезней. Из‑за грязи и антисанитарии в вагонах начались дизентерия и вши.

Люди кашляли, у детей поднималась высокая температура. Заводское начальство, и Брагин в том числе, вместе со станционными врачами на крупных узлах пытались организовать хоть какую‑то дезинфекцию и лечение, но больные отказывались высаживаться – отстать от эшелона означало остаться в холодном незнакомом городе, без хлебных карточек и крыши над головой.

Люди ехали, стиснув зубы, в полузабытьи, под монотонный стук колёс, уносивший их за тысячи километров от родного дома в неведомую холодную Читу. И эта страшная изнуряющая дорога была для них самым настоящим, хоть и невидимым фронтом.

За окном тянулась бесконечная тайга, покрытая первым снегом, и мелькали редкие полустанки, где поезд, как обычно, мог стоять часами, пропуская встречные составы. Морозы крепчали, стёкла в купе временами не оттаивали даже днём. Теперь, чтобы просто покурить на улице или размять мышцы, приходилось одеваться.

Зная, что наша дорога может затянуться, зимнюю одежду мы приготовили ещё в Вязьме, как и необходимый запас продуктов, который не тратили и берегли как зеницу ока – ведь нам ещё предстояло добираться до тайника по заснеженной холодной тайге.

Мы медленно и верно приближались к конечной точке нашего железнодорожного пути – станции Слюдянка, на которой (либо чуть раньше или позже) нам придётся тайно покинуть эшелон. По моим скромным прикидкам, до Иркутска оставалось дня три‑четыре, если не будем слишком долго стоять. А Слюдянка должна быть чуть раньше…

И вот время настало – наш эшелон стоял уже третий час кряду на каком‑то безымянном полустанке, от которого до Слюдянки было не больше десятка километров. Где‑то впереди, на узловом разъезде, пропускали встречный состав, идущий на фронт.

За окном стояла глухая ноябрьская ночь. Снег, который начал сыпаться ещё утром, теперь превратился в настоящую метель – крупные тяжёлые хлопья липли к стёклам, и за ними не видно было ничего, кроме белой, колышущейся пелены.

На перекуре у вагона, когда людей на улице не осталось, нами было принято решение не ехать до Слюдянки, а выходить прямо здесь и сейчас. Вернувшись в вагон, Брагин уточнил у проводника, сколько ещё будем стоять. Тот неопределённо пожал плечами и сказал, что точно не меньше часа‑двух.

За время пути мы основательно подготовились к этому моменту, припрятав продукты за пределами купе, чтобы не выдать себя Жданову. Мои спутники не знали, что особисту всё давно известно. И он ничего не «заметит», даже если мы будем весьма неаккуратны.

Мы спрыгнули с подножки вагона в сугроб. Снега намело по колено, он мокрый и тяжёлый. Брагин пошёл вперёд, прокладывая тропу к тёмному лесу. Ветер выл в верхушках сосен и елей и бросал снежинки в лицо, но я не обращал на это внимания. Главное теперь – добраться до тайника с золотом.

Снег хлестал в лицо тысячами ледяных иголок. Ветер выл в верхушках сосен, срывая с них тяжёлые снежные шапки и швыряя нам под ноги. Видимость – метра три, не больше. Всё остальное – белая, колышущаяся пелена, в которой растворялись даже силуэты деревьев в десятке шагов.

Брагин шёл впереди, чуть пригнувшись от порывов ветра. Я – следом, временами теряя его фигуру из виду – снег бил в глаза. Макс замыкал нашу маленькую команду. Первый час мы шли довольно бодро, но потом ноги начали проваливаться в сугробы всё глубже, снег стал мокрым и тяжёлым, и чтобы пробиться сквозь него, приходилось тратить всё больше сил.

– Ты знаешь, куда идти? – крикнул Макс Брагину, поравнявшись со мной. – Может, дождемся рассвета?

– Знаю! – отозвался Брагин, не оборачиваясь. – Останавливаться сейчас нельзя – замерзнем к чертям собачьим! Надо двигаться, пока силы еще есть – завтра будет тяжелее!

И мы продолжили идти. Ветер усилился, он бил в грудь, сбивал с ног, норовил повалить в сугроб. Снег летел плотной стеной, и я чувствовал, как он забивается за воротник. Холод пробирал до костей, несмотря на тёплую одежду, которая, к тому же, намокла.

Я шёл, считая шаги. Раз, два, три, четыре… Сбивался, начинал сначала. Так было легче – голова была занята, это позволяло не думать о том, что нам ещё предстоит. А так было легче терпеть. Часы тянулись бесконечно. Мы шли всю ночь, проваливаясь в сугробы по пояс.

К рассвету буран начал утихать, а небо на востоке посветлело. Снег всё ещё падал, но уже не так яростно – сыпал крупными хлопьями, но уже без ветра. Мы вышли к небольшой речке, замёрзшей и покрытой снегом. Брагин остановился, достал компас и сверился с картой.

– Мы на верном пути, – произнёс он. – Если пойдём быстро – возможно, к вечеру дойдём до зимовья.

День тянулся медленно и мучительно. Ноги гудели, спина ныла, руки в перчатках мерзли. Я шёл уже «на автомате», переставляя ноги механически, словно робот. Мозг напрочь отключился в этом монотонном движении, работало только тело – шаг, ещё шаг, ещё один…

Пару раз мы устраивали небольшие привалы, на которых быстро перекусывали вяленым мясом с сухарями и шли дальше. К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, Брагин остановился, в очередной раз сверяясь с картой.

– Всё, – произнёс он тихо. – Дальше не пойдём. До заимки еще далеко – ночь на носу…

Макс остановился рядом с ним, тяжело дыша – за этот день мы все основательно вымотались:

– Что делать будем?

– Ночевать здесь, – коротко бросил Брагин. – У нас еще есть время подготовиться к ночлегу. Только так мы сможем выжить. Перво‑наперво нужно нарубить лапника.

Я посмотрел на свои руки – перчатки промокли насквозь, пальцы внутри одеревенели, я их почти не чувствовал. Суставы ныли тупой болью, словно их выкручивало изнутри. Я попробовал сжать кулак – пальцы не слушались, сгибались неохотно, как чужие.

– Засунь подмышки, – посоветовал Брагин. – Быстрее согреются.

Мы посидели ещё минуту, потом Брагин поднялся и начал действовать – он вытащил из ножен большой охотничий нож и принялся рубить им тонкие еловые ветви. Нож для такого дела не очень‑то подходил, но топор мы с собой не захватили.

– Максим! – крикнул Брагин. – Ломай сухостой! Коля, нож есть?

Я показал нож, который в последнее время всегда носил за голенищем сапога, правда не такой большой, как у бывшего ротмистра.

– Тогда давай тоже на лапник, – распорядился Брагин. – Его нам много понадобится!

Мы работали, как проклятые. Нож выскальзывал из окоченевших пальцев, кожа на ладонях от мокрых перчаток натерлась до кровавых мозолей и горела, словно по ней прошлись крупным наждаком. Макс нашел поваленную ветром небольшую сосну – длинную, сухую и «звонкую». Мы, заклинив её между деревьев, наваливались всей тройкой, ломая небольшие бревна. Вместе с сушняком, этого запаса дров должно было хватить нам до самого утра.

Сумерки опустились быстро – в ноябре на этой широте день короток, поэтому Брагин нас все время поторапливал. Он выбрал место под раскидистой елью, ветки которой доставали едва не до земли, образовывая что‑то похожее на укрытие. Да и снега там почти не было.