– На следующей? – фыркнул ещё один мужик. – Она вчера то же самое говорила. А кипятка на станциях как не было, так и нет!

Я понял, что проблемы у нас будут не только с питанием, но и с обычным кипятком.

На вторые сутки мы прибыли в Горький, где поезд встал на долгую стоянку.

– Товарищи! – громко объявил особист на весь вагон. – Идём на вокзал получать пищу! На станции работает продовольственный пункт для эвакуированных!

На перроне царила настоящая толчея и суета. В здании вокзала, в котором и организовали продпункт, очередь за едой заполнила весь зал и выползла на улицу. Мы встали в конец очереди, пропуская вперёд женщин и детей. Воздух пах варёной пшённой кашей, паровозной гарью и креозотом.

Жданов стоял в очереди вместе с нами, совершенно не выделяясь, хотя имел полное право воспользоваться ведомственным приоритетом. Когда мы добрались до раздачи, женщина в белом переднике молча черпнула огромным половником густую, обжигающе горячую кашу, бросила сверху маленький, тёмный кусочек тушёнки и вручила ломоть чёрного хлеба.

– Следующий! – рявкнула она, даже не поднимая глаз.

Мы вернулись в купе, жадно поедая эту незатейливую еду. Каша была чуть подгорелой, с привкусом дыма, но она согревала изнутри, возвращая силы.

– Ну что, товарищи, – произнёс особист, доев свою порцию, – как вам?

– Нормально, – кивнул Маслов, – соскучился уже без горячего…

Дни шли однообразно. Поезд шёл медленно, часто останавливаясь то на час, то на два, а то и на сутки мог застрять на каком‑нибудь полустанке, пропуская непрерывно идущие на фронт эшелоны. На стоянках мы выходили на платформу, разминали ноги, курили.

В один из таких простоев, когда Брагин и Вебер ушли в вагон, я остался один на один с чекистом. Я стоял молча, медленно докуривая папиросу и глядя, как табачный дым уносится в серое осеннее небо. Жданов тоже не шёл в вагон, хотя уже и затушил свой окурок.

– Не хотите прогуляться, товарищ Рогожин, – неожиданно предложил он. – Недалеко – вдоль состава. А то у меня уже от постоянного лежания бока болят…

– Давайте прогуляемся. – Я насторожился, но виду не подал.

Я неторопливо двинулся за особистом вдоль вереницы вагонов. Когда мы дошли до последнего, он остановился и повернулся ко мне.

– Привет тебе, Коля, от Егора Фомича, – тихо произнёс он.

Моё сердце пропустило удар – я никак не ожидал, что люди из группы полкового комиссара окажутся так близко, хотя он и предупреждал, что они будут постоянно где‑то рядом.

– Меня предупреждали, что будут сопровождать… Но… чтобы вот так… прямо под носом… – Я лишь изумлённо покачал головой.

– Если хочешь что‑то хорошенько спрятать, – усмехнулся Жданов, – положи это на самое видное место. Я с моими парнями специально приставлены к вашему эшелону. Ты не один, Коля – я тоже приглядываю за нашими подопечными. Наверху считают, что эта операция – государственной важности. И провалить её нам с тобой, ну, никак нельзя.

Потом мы вернулись обратно, ещё раз покурили и, как ни в чём не бывало, вернулись в вагон. Поезд ещё постоял и пошёл дальше – мы постепенно приближались к цели нашей миссии. А на пятый день пути случилась бомбёжка…

Воздушная тревога застала нас на каком‑то безымянном перегоне между Кировом и Пермью.

Паровоз надсадно загудел, и почти одновременно с этим состав со страшным грохотом дёрнулся – машинист экстренно затормозил. Я со второй полки едва не сверзился, с улицы донёсся грохот, а из коридора – звон разбитого стекла и детский плач.

– Воздух! – рявкнул Жданов, мгновенно преображаясь. От его недавней дремоты не осталось и следа. – Всем из вагонов! – заорал он во всю глотку, выскочив в коридор. – В ближайший перелесок! Быстро!

В вагоне нарастала паника, а в коридоре уже царила давка. Люди, обезумев от страха, пробивались к выходу. Где‑то в небе, нарастая с каждой секундой, зарождался характерный, завывающий тяжёлый гул – немецкие бомбардировщики. Как они прорвались так глубоко в наш тыл – думать было некогда. А воздух уже рвался от пронзительного свиста падающих бомб.

Мы выскочили из вагона прямо на насыпь.

– Ложись! – крикнул Брагин и, не раздумывая, рухнул в жухлую траву у подножия насыпи, закрыв голову руками.

Земля содрогнулась. Оглушительный взрыв поднял столб чёрного дыма и комья земли и камней метрах в ста от головы состава. Следом рвануло ещё раз, ближе. Осколки с визгом полоснули по железным бортам тепловоза. В ушах зазвенело, а лёгкие забило поднятой в воздух пылью и гарью.

Я приподнял голову и сквозь пелену дыма увидел, как из средних вагонов‑теплушек, где ехали рабочие, в панике выпрыгивают женщины. Одна из них, обнимая прижатого к груди ребёнка, застыла посреди чистого поля, парализованная страхом.

В ту же секунду мимо меня тенью промелькнул Жданов, крича на бегу:

– Ложись, дура! На землю падай!

Подскочив к ней, он выхватил у неё ребёнка, толкая женщину в спасительную колею придорожной канавы и закрывая своим телом. Они упали вовремя – немецкий ас заложил крутой вираж, и пулемётная очередь взбила фонтанчики земли в полуметре от их ног.

Я тоже рванулся к вагонам, помогая вывести женщин и детей к спасительным кустам. Через несколько неимоверно долгих, можно даже сказать, бесконечных минут, гул самолётов стал удаляться. Над насыпью повис густой, едкий дым. Из разных концов состава доносились крики и стоны раненых.

Жданов поднялся, отряхнул испачканную в грязи гимнастёрку и угрюмо посмотрел вслед улетающим вражеским машинам. На его щеке темнела глубокая царапина – зацепило острым осколком, из которой сочилась кровь. Но он даже не вытер её.

– Мужики! – крикнул он, направляясь к вагонам. – Кто в порядке – живо ко мне! Нужно срочно вытаскивать раненых из разбитых вагонов!

К счастью, ни локомотив, ни железнодорожные пути не пострадали. И через какое‑то время, собрав убитых и раненых, эшелон продолжил свой путь. Мы уцелели, но этот воздушный налёт вражеской авиации посреди глухого леса ясно дал понять: пусть линия фронта осталась далеко «за спиной», но война идёт за нами по пятам, и, скорее всего, до Забайкалья доедут не все.

Эшелон шёл на восток вот уже третью неделю, но по моим ощущениям – целую вечность. Исчезли привычные ориентиры, мир сжался до размеров забитого людьми вагона и бесконечного стука колёс, который то и дело сменялся мёртвой, изматывающей тишиной сибирских и уральских полустанков, где мы очень часто стояли часами.

Вся железнодорожная сеть огромной страны Советов испытывала чудовищную нагрузку. Навстречу нам, на запад, к линии фронта, сплошным потоком шли военные эшелоны. Из окон нашего купе мы часами наблюдали, как мимо с грохотом проносились составы, забитые свежими сибирскими дивизиями.

На открытых платформах под серым осенним небом стояли укрытые брезентом танки, зачехлённые пушки и грузовики. Из дверей деревянных теплушек на нас смотрели молодые лица парней в новенькой и даже ещё не обмятой как следует форме.

А наш эшелон постоянно загоняли в тупики и на запасные пути. Мы могли стоять сутками, пропуская военные грузы и составы с топливом. Но не это было самое страшное: ранние сибирские заморозки превратили дощатые коробки теплушек в настоящие ледники.

Стены изнутри покрывались инеем, буржуйки не справлялись с обогревом, люди спали вповалку, прижавшись друг к другу и укрываясь всем, чем только можно. Ещё одним страшным испытанием стал быт – элементарная гигиена превратилась в недостижимую роскошь. В теплушках не было туалетов – чтобы справить нужду, женщинам и детям приходилось ходить в вёдра, либо ждать, пока поезд остановится в чистом поле.

Когда состав останавливался, сотни людей лавиной высыпали на насыпь, стыдливо прячась за редкими кустами или делая свои дела прямо под колёсами вагонов. А когда локомотив давал внезапный свисток к отправлению, начиналась паника. Были случаи, когда люди бежали за уже набирающим ход составом, а соседи по вагонам буквально за шиворот затаскивали их в открытые двери.