– Всё, – произнёс он твёрдо. – Заканчиваем на сегодня.

– Что значит – заканчиваем⁈ – Макс вскочил на ноги, его лицо исказилось. – Мы почти у цели! Ещё немного, Василий Никанорович…

– В темноте мы ничего не увидим, только ноги можем переломать, – отрезал ротмистр. – Не дело это, Максим Константинович, – это глупость!

– Но мы так близко…

– Подождём ещё одну ночь, – спокойно возразил Брагин. – Никуда оно от нас не денется.

– Хорошо, Василий Никанорович. Вы правы, – признал Макс.

Мы в последний раз посмотрели на частично разобранный завал, развернулись и зашагали обратно. Сумерки сгустились быстро. Когда мы вышли из лощины и вошли в лес, было уже почти темно. Мороз крепчал, и я почувствовал, как холод начинает пробирать сквозь одежду. Но теперь, когда почти у цели, усталость отступила на второй план. Сейчас обогреемся, поедим и выспимся, а завтра доберемся до колчаковского золота.

Избушка нас встретила таким долгожданным и желанным теплом. Печь‑каменка почти потухла, но мы быстро привели её «в чувство», подкинув в топку основательную порцию топлива. И она щедро поделилась с нами жаром. Мы быстро разделись, развесили мокрые портянки и штаны, оставшись в одном исподнем. Дальше был горячий ужин и крепкий чай, после которого глаза начали слипаться сами собой.

– Отбой, господа, – коротко бросил Брагин, подбрасывая в топку дровишек. – Подъём на рассвете, и не забудьте про фонари – возможно, завтра мы‑таки пробьёмся в пещеру.

Едва занялся рассвет, мы были уже на ногах. Наскоро позавтракали оставшейся с вечера кашей и вновь двинулись к пещере. Дорога до скалы в этот раз показалась короче – то ли потому, что мы основательно отдохнули, то ли все мысли были заняты кладом, к которому мы сегодня, возможно, пробьёмся.

Придя к завалу, мы не стали терять времени, и работа закипела. Сегодня Макс работал с еще большим остервенением, да и никто из нас, в общем‑то, не отлынивал. Однако до обеда освободить проход так и не удалось.

Мы перекусили на ходу, и тут же, не давая себе остыть, снова накинулись на завал. И только часам к трём пополудни нам, наконец, удалось расчистить небольшой проход, в который без труда мог протиснуться человек. Но и этого было достаточно – ведь если золото окажется на месте, нам его еще и засыпать придётся.

– Ну, господа, – тихо произнес бывший ротмистр, вооружившись фонарём. – Пошли, что ли?

И, пригнувшись, он первым протиснулся в узкую щель, исчезая в темноте пещеры. Макс рванулся за ним, а я – следом.

Узкая щель в каменном завале провела нас в темноту пещеры. За узким входом пространство резко расширилось. Мы стояли в невысоком, но широком «коридоре», под ногами камень, почти ровный и сухой – снега в пещере не было совсем.

Брагин достал фонарь и щёлкнул выключателем. Тусклый жёлтый луч выхватил из темноты неровные каменные стены, покрытые белёсыми подтёками солей, и ушёл вперёд, освещая путь. Коридор уходил куда‑то вглубь скалы и терялся в темноте. Тени от фонаря плясали на стенах, а пещера казалась бесконечной.

– Осторожнее, господа, – произнёс бывший ротмистр, не оборачиваясь. – Не сломайте ноги – тащить вас на горбу до обжитых мест будет некому. А я уже не в том возрасте, чтобы отважиться на такие подвиги.

После предупреждения Брагина мы пошли медленно и осторожно, внимательно глядя под ноги. Коридор то сужался, то расширялся, то поворачивал. Вскоре мы вышли в небольшой «зал». Он был метров пять в поперечнике, с весьма низким потолком. За ним ещё один, побольше. А за очередным поворотом обнаружился и третий зал, самый большой из пройденных нами.

Брагин остановился, освещая фонарём пещеру – в глубине зала виднелось хаотичное нагромождение камней. Похоже, что это тот самый завал, под которым бойцы Брагина схоронили ящики с золотом два десятка лет назад. Камни лежали беспорядочной грудой и выглядели со стороны абсолютно натурально и естественно.

– Мы на месте… – Брагин медленно стянул с головы шапку.

В тусклом свете фонаря его лицо казалось постаревшим на десять лет. Бывший ротмистр медленно перекрестился, а затем повернулся к нам. – Приступим, господа офицеры?

И мы приступили к разбору очередного завала. Камни скрежетали, цеплялись друг за друга острыми гранями, обдирая ладони до крови. Пот заливал глаза, смешиваясь с каменной пылью, уже хрустевшей на зубах, но мы не останавливались. С каждым выброшенным в сторону валуном гряда неумолимо уменьшалась.

И вот наконец мы добрались до последнего слоя камней, сняв который, увидели потемневшие от времени и слегка заплесневевшие от сырости деревянные ящики с надписью «снаряды», которые двадцать один год ждали своего часа. Я увидел, как дрогнули руки Брагина, когда он прикоснулся к крышке одного из них.

– Вот оно, – тихо произнёс он, – золото Российской империи.

Макс рванулся вперёд, но Брагин остановил его жестом.

– Подождите, Максим Константинович, позвольте мне…

Он взял топор из зимовья, который мы принесли с собой, поддел им крышку ящика и использовал топорище как рычаг. Заскрипели ржавые гвозди, выходя из подгнившего дерева, и крышка приоткрылась. Макс просунул фонарь внутрь, и я увидел, как его лицо озарилось улыбкой.

Внутри ящика, на мягкой подложке из войлока, лежали золотые слитки. Они были тяжёлые, массивные, с характерным матовым блеском, который не тускнеет со временем. На каждом слитке виднелось государственное клеймо с двуглавым орлом в квадрате и глубоко вдавленные в металл, выполненные дореволюционным шрифтом строки.

С трудом веря своим глазам, я протянул руку и коснулся верхнего бруска. Металл показался мне удивительно гладким, хотя сама форма слитка была грубой, литой, со следами усадки на неровных краях. Макс поднёс фонарь ближе, и в жёлтом луче света отчётливо проступили выбитые пуансонами знаки.

Прямо под раскинутыми крыльями двуглавого орла чётко читалась надпись: С. П. Б. – знак Санкт‑Петербургского монетного двора. Чуть ниже, намертво въевшись в золото, шла строгая строка: 96 ПРОБА.

Я аккуратно перевернул тяжеленный брусок, чувствуя, как его благородная тяжесть оттягивает руку. На оборотной стороне, рядом с глубоким клеймом Министерства финансов в виде букв М. Ф., были выбиты цифры: № 1842 и год – 1914 г. Последний мирный год великой империи.

Рядом, словно подводя итог ушедшей эпохе, красовалась маркировка веса: 5 Ф. 5 ЗОЛ. 24[1], под которой уже в метрической системе для международных расчетов было выбито: 2070 ГР.

– Настоящее… Чистое золото, девяносто шестая золотниковая, – севшим от волнения голосом прошептал Макс. Брагин же ничего не ответил. Он лишь молча смотрел на тусклый матовый блеск, который за двадцать один год не потерял ни капли своего величия.

Мне показалось, что в его глазах появилась какая‑то странная пустота – словно он прощался с чем‑то очень важным, что двадцать один год было частью его жизни.

– Двадцать два ящика, – тихо произнёс он. – Слитки, монеты, ювелирные изделия. Это всё, что осталось от Государственного золотого запаса Российской империи.

Я же смотрел на золото и видел сотни новых Т‑34, тысячи тонн снарядов, эшелоны с продовольствием и обмундированием для фронта. Это золото должно было работать на нашу Победу, а не потворствовать протухшим мечтам старого барона.

– Убедились? – произнёс Брагин, обращаясь к нам с Максом. – Я не солгал – вот оно, золото…

Макс кивнул, не в силах оторвать взгляд от ящиков.

– Отец будет доволен… – произнёс он. – Очень доволен…

– Раз убедились, – хрипло произнёс Брагин, – хватит заниматься ерундой – закрываем ящик и вновь заваливаем тайник камнями. Дело за малым, – он криво усмехнулся, – выбраться отсюда, а затем вывезти золото. Хотя, как вы будете это делать, я совершенно не представляю…

Макс неохотно оторвал взгляд от сияющих слитков, но согласно кивнул – унести с собой это богатство было невозможно. Мы вновь взялись за камни, возвращая тяжеленные валуны на своё прежнее место, вновь скрывая от чужих глаз бесценное сокровище Российской империи.