– Еловый опад – отличная подстилка, – приговаривал он. – Но и лапника побольше кладите.

Макс таскал лапник, я укладывал. Ветки кололи пальцы даже сквозь перчатки, хвоя забивалась в рукава. Брагин тем временем разводил костёр. Когда мы приготовили убежище, костёр уже основательно разгорелся и мы, наконец, сумели немного отогреться.

Затем мы молча варили кашу – перловку с тушенкой. Она обжигала рот и губы, но согрела изнутри так, что даже усилившийся с темнотой мороз перестал ощущаться. Потом был крепкий чай, после которого меня основательно разморило.

– Ложимся, – скомандовал Брагин. – Ноги – к огню, но не слишком близко – чтобы не сжечь. И – плечом к плечу, так теплее.

Мы улеглись на лапник, вповалку, под навесом из еловых лап, припорошенных снегом. Угли костра из тех самых бревен, что мы наломали, тлели ровно, и от них шёл такой жар, что в нашем импровизированном убежище стало тепло. Впервые за день я почувствовал, что полностью согрелся. Я провалился в сон почти мгновенно.

Утро пришло серое, морозное. Буран к рассвету утих – небо было низким, свинцовым, но снег уже не мело. Угли почти прогорели, хоть мы время от времени вставали ночью и подбрасывали в огонь новую порцию дров. Но к утру мы всё равно окоченели, несмотря на огонь. Спина была деревянной, шея не гнулась, ноги и руки как чужие.

Брагин поворошил угли, подбросил сухих веток, раздул огонь. Снова – чай, снова – каша. Горячая и обжигающая. Мы ели молча, жадно, и только когда поели, почувствовали, что горячая кровь снова заиграла в жилах.

– Далеко ещё? – спросил Макс, когда мы собрались выходить.

– По моим расчетам, километров семь, не больше. К обеду точно дойдём.

На этот раз идти было легче – ветра совсем не было и мороз отпустил. Но ноги всё равно не слушались – после ночи на холоде суставы ныли, каждый шаг отдавался тупой болью в коленях и бёдрах. Когда солнце перевалило зенит, Брагин остановился, внимательно вглядываясь вперед.

– Всё, – произнёс он, и в его голосе я услышал облегчение. – Пришли…

Мы вышли к низкому, покосившемуся срубу, полностью заметенному снегом. Рядом со срубом стоял сарайчик, практически полностью развалившийся. Было видно, что люди здесь бывают очень редко – строения реально дышали на ладан. Дверь в зимовье, висевшая на одной петле, от снега совсем не защищала, и в избушке намело настоящие сугробы.

Брагин толкнул дверь – она визгливо заскрипела, но сдвинулась, пропустив нас внутрь. Внутри зимовья было темно, холодно и неуютно. Снег намело в избушку прямо через порог, перегородив вход высоким сугробом.

– Наконец‑то мы на месте, Василий Никанорович! – выдохнул Макс, сбрасывая с плеч вещмешок. – Нужно поторопиться, пока не стемнело!

– Остановитесь, Максим Константинович, – спокойно остановил его Брагин. – Не стоит спешить.

– Как это не стоит? – нахмурился Макс, нервно сжимая кулаки. – Мы шли через эту чертову пургу чуть не двое суток! Я хочу сейчас же убедиться, что золото на месте! Что всё это было не зря…

– А я вам говорю – не стоит, – ровным тоном повторил Брагин. – Подумайте сами: если это золото пролежало в тайнике уже больше двух десятков лет, и никуда не делось, оно уже никуда не испарится.

Макс хотел было возразить, но Брагин поднял руку, призывая к тишине.

– Нам нужно привести это место в порядок, – продолжил он, оглядывая покосившиеся стены и заснеженный пол. – Протопить печь, согреться, в конце концов и перевести дух. Нам еще надо будет разбирать завал из камней, которым мы завалили вход в пещеру. Каков бы ни был результат наших поисков, ночевать нам всё равно придется здесь. Так лучше сделать это в тепле и каком‑никаком комфорте, чем потом судорожно бегать в темноте, стуча зубами и не чувствуя пальцев от холода. Вы согласны?

Лихорадочный блеск в глазах Макса немного поугас, уступая месту здравому смыслу. Он кивнул.

– Вы правы, Василий Никанорович. Я… я просто устал. Да и нервы на пределе.

– То‑то же, – усмехнулся бывший ротмистр. – Ну, за работу, господа. Давайте снег выметать!

Я тоже скинул с плеч вещмешок и тут же взялся за дело. Нашел в углу сарая деревянную лопату и начал выгребать снег за порог. Макс, вооружившись связанной из веток метлой, пришёл мне на помощь. Брагин тем временем осмотрел печь‑каменку.

– Труба цела, – удовлетворенно хмыкнул он. – Да и трещин не видно. Сейчас растопим.

С дровами проблем не возникло – за стеной избы мы обнаружили развалившийся дровяник. Пусть поленья местами почернели и подгнили от долгой сырости, но запас был солидный, и они вполне подходили для топки. Мы с Максом таскали их охапками в очищенную от снега избушку и складывали их у печи.

Брагин ловко сложил в печную топку наструганные щепки и бересту, чиркнул спичкой, и огонь жадно побежал по сухому дереву, шипя и потрескивая. Дым поначалу повалил в избу, но стоило тяге разойтись, как он бодро затянулся в трубу.

Дверь мы поправили, как могли, наконец‑то отгородившись от холодного зимнего леса. Когда печь загудела, пожирая дрова и раскаляя камни, и по избе разлилось живительное сухое тепло. После этого мы приготовили еды, выпили горячего чаю и немного пришли в себя.

– Ну что, господа, – произнес бывший ротмистр, поставив на стол опустевшую кружку, – отдохнули?

Макс кивнул:

– Отдохнули.

Мы вышли из натопленной уютной избы, плотно прикрыв за собой дверь. Вечерний морозец пощипывал щёки, но теперь он казался не таким уж и сильным – мы были сыты и согреты.

– Веди, Василий Никанорович, – коротко бросил Макс.

Брагин поправил ушанку и уверенно зашагал в сторону виднеющейся неподалёку замёрзшей маленькой речушки. Солнце уже клонилось к закату, низкое, бледное, оно почти не грело, лишь отбрасывало длинные синие тени деревьев на снег. Лес стоял молчаливый, тяжёлый от снежных шапок, и только наши шаги нарушали его вековечную тишину.

Через четверть часа деревья расступились, и мы вышли к узкой лощине, на дне которой, меж обросших мхом камней, белел лёд. Брагин первым ступил на него, перед этим осторожно проверив его ногой – лёд держал крепко.

– Дальше по льду, – бросил он через плечо. – Так быстрее.

Мы спустились на лёд, идти по которому было легче, чем ломиться по снежной целине. Брагин шёл, внимательно оглядываясь по сторонам – он искал приметы, которые помнил. Еще примерно через час пути впереди проступил серый, отвесный утёс. Скала возвышалась над ручьём метров на двадцать.

Мы неторопливо двинулись вдоль подножия скалы. Снег здесь лежал глубже, местами по пояс. Брагин шёл медленно, методично прочёсывая взглядом округу. И вдруг он остановился, указывая рукой на узкую расщелину в скале, едва заметную под нависающей плитой.

– Здесь, – выдохнул он.

– Не вижу входа, Василий Никанорович, – произнёс Макс.

– А его и не должно быть видно, Максим Константинович, – усмехнулся Брагин, шагая вперед и раздвигая ветки заметенных снегом кустов.

И только тут, подойдя вплотную, я увидел под нависающей плитой хаотичную груду камней. Казалось, что этот каменный завал лежит здесь со времён сотворения мира.

– А вот теперь придётся поработать, – усмехнулся бывший ротмистр. – Боюсь, что с вами не только сегодня, но и завтра не управимся. В тот раз нас было куда больше…

И мы принялись за дело. Камни были тяжёлые, смёрзшие, а некоторые и вовсе неподъёмные в одиночку. Макс работал с остервенением, его лицо горело, он то и дело вытирал пот со лба, хотя мороз постепенно крепчал. Я таскал камни в сторону, складывая их в аккуратную груду у ручья – нам еще нужно будет вернуть всё назад, если мы всё‑таки обнаружим золото.

Работа шла медленно, некоторые камни не поддавались, их приходилось сначала расшатывать, чтобы вывернуть из мёрзлой земли. Я посмотрел на небо. Солнце уже коснулось верхушек елей, в лесу быстро сгущались сумерки. Ноябрьский день был короток – нам оставалось от силы час света.

Брагин выпрямился и тоже посмотрел на небо, потом на завал, потом на Макса.