– Не, герр Вебер, увольте от такой чести! – мотнул я головой. – За предложение благодарствую, только не моё это – управлять. Я в хозяйственных делах ни в зуб ногой. Такого наворочу, век расхлёбывать будете.

– Не хочешь, и ладно – найдем другое дело – чтобы по душе. Обещаю, что устрою твою жизнь и в Рейхе.

– Вот за это спасибо, Максим Константинович.

– Отлично! Теперь иди, а я полежу – мне сейчас любой разговор в тягость. Рана ноет… – Вебер закрыл глаза, откинувшись на подушку.

Я кивнул и вышел, прикрыв дверь. В небе продолжали выть моторы – очередная волна «Юнкерсов» заходила на город. Пол под нами слегка дрогнул от далёкого взрыва. Вернувшись на кухню, я молча допил остывший чай, думая о том, что у меня получилось втереться в доверие к гауптманну, что он даже решил озадачиться моим будущим в Рейхе.

День тянулся мучительно долго. Бомбёжки не прекращались ни на час – волна за волной, с небольшими перерывами, когда небо ненадолго затихало. «Юнкерсы» заходили на город с разных сторон, их характерный воющий вой, переходящий в визг при пикировании, стал каким‑то фоном, неотъемлемой частью этого печального дня – первого августа.

Я дежурил у окна, глядя на город, который на моих глазах превращался в руины. В районе железнодорожного узла горело несколько составов – чёрный, маслянистый дым стоял столбом до самого вечера, и его едкая вонь, смешанная с пороховой гарью, ощущалась даже при закрытых окнах.

Где‑то ближе к обеду рвануло совсем рядом – в стороне от рынка – и по стеклу в кухне пробежала длинная трещина, от угла до угла. Штемпель каждый раз дёргался при очередном взрыве, его руки мелко дрожали, но истерики больше не повторялись. Похоже, мой утренний урок пошёл ему на пользу.

Вебер спал большую часть дня, не обращая внимания на бомбёжку. Перед этим я сделал ему очередную перевязку, которую барон вытерпел молча, только желваки на скулах ходили ходуном, но он не проронил ни звука. Упрямый, гад.

К вечеру бомбёжки начали стихать – а небо над Рославлем стало багрово‑оранжевым от пожаров, и в этом зловещем зареве город казался ещё более мёртвым, чем днём. После полуночи Вебер позвал меня и Фичу.

– Сегодня сеанс связи должен состояться, – произнёс он. – Нам нужно знать планы командования…

– Максим Константинович, нет никакой гарантии, что рация уцелела после бомбёжки. Могло накрыть и её. Если всё‑таки уцелела – сеанс обязательно состоится.

– Согласен, – кивнул немец, – действуйте.

Я покинул спальню и вышел на кухню.

– Собирайся, старичок, – бросил я. – Надо топать к рации.

– А если её… того… – повторил Фича мои слова, сказанные Барону.

– Узнаем на месте.

Я проверил «ТТ» – магазин полный, затвор ходит мягко. Сунул пистолет за пояс, накинул пиджак и вышел из квартиры – Фича за мной. На улице темень – хоть глаз коли. Рославль после захода солнца превратился в огромную чёрную дыру: ни одного огонька в окнах, ни одного фонаря. Только багровое зарево многочисленных пожаров, да редкие вспышки зениток где‑то вдалеке освещали ночную тьму.

Город, который еще вчера был относительно живым, ночью выглядел совсем иначе – мёртвым, изуродованным и пахнущим гарью. Первый квартал мы пробежали относительно спокойно. Но уже на углу Коммунистической и какой‑то узкой улочки нам пришлось обходить воронку – огромную, метра три в диаметре, до половины заполненную мутной водой.

Рядом лежал перевёрнутый трамвайный вагон – его, похоже, выбросило ударной волной с рельсов, и теперь он стоял кверху колесами, словно дохлая железная букашка. Стёкла в нём были выбиты, а внутри всё еще что‑то горело. Дальше – хуже: целый квартал каменных двухэтажек превратился в груду кирпичей. Из‑под завалов торчали куски мебели, какие‑то лохмотья, обрывки обоев. Фича побледнел ещё сильнее, но молчал, только часто‑часто дышал раскрытым ртом.

– Тихо, – остановил я радиста, прижавшись к стене какого‑то уцелевшего сарая.

Впереди, на перекрёстке, мелькнули силуэты – трое, с винтовками. Патруль. Мы замерли, вжавшись в шершавую деревянную стену. Патруль прошёл мимо и свернул на соседнюю улицу. Мы подождали, пока их шаги затихнут в ночи, и двинулись дальше.

Попетляв ещё некоторое время, мы наконец вышли к знакомым развалинам промзоны. Чем ближе мы к ней подходили, тем заметнее становилось, что здесь, на окраине, сегодня бомбёжки не было.

– Сюда, – тихо бросил я, ныряя в пролом в стене.

Мы пробрались сквозь старые завалы, перелезли через какую‑то ржавую балку, и наконец вышли к знакомому месту – уцелевшему бетонному бункеру, бывшему трансформатору. Я толкнул тяжёлую железную дверь, и она подалась с противным скрипом.

– Заходи, – бросил я Фиче.

Радист скользнул внутрь, и я услышал, как он возится в темноте. Через минуту щёлкнул фонарик – тусклый луч выхватил из мрака ржавый щит, за которым мы прятали аппаратуру. Рация оказалась цела.

– Запускай, – бросил я, оставаясь у входа.

Фича быстро что‑то отстучал, а потом замер, вслушиваясь в ответное послание. Выдернув из кармана блокнот и карандаш, он начал быстро что‑то записывать. Передача шла несколько коротких минут. Потом Фича коротко отбил что‑то напоследок, еще немного послушал эфир в наушниках и выключил рацию.

– Есть ответ, – тихо произнёс он. – Только надо его расшифровать.

– Действуй, – ответил я, продолжая следить за окрестностями.

Фича достал шифровальные таблицы и засел над блокнотом.

– На помощь Веберу будет выслана группа диверсантов, – наконец сообщил он. – Двенадцать человек, с воздуха. Завтра ночью. Точные координаты есть. Надо обеспечить их встречу, Пушкарь. Для этого нужно подать сигнал.

– Встретим, Фича! Обязательно встретим! – криво усмехнувшись, произнёс я. – С танцами, плясками и оркестром…

После сообщения Фичи, я понял, что терять время нельзя. Информацию о предстоящей заброске в наш тыл основательно подготовленной группы диверсантов нужно было срочно донести до Судоплатова.

– Фича, настраивай свою шарманку для связи с куратором. Нужно сообщить нашим…

Фича кивнул, он тоже это понял без лишних слов. Мы с Судоплатовым и Ивановым заранее обговорили экстренные каналы связи на случай, если я добуду критически важную информацию, которую нельзя передать через агентов, типа Зубова, или через обычные тайники. Время здесь играло очень важную роль.

– Сейчас передам, – сообщил радист, настраивая аппаратуру.

Лампы тихо гудели, слегка разгоняя своим тусклым светом полумрак бетонного бункера. Фича начал отстукивать ключом зашифрованное сообщение: о предстоящей выброске двенадцати диверсантах, о времени и координатах их прибытия.

Я стоял у входа, прислушиваясь к тишине ночной промзоны. Передача шла недолго. Фича, не снимая наушников, повернул ручку настройки и замер, вслушиваясь в эфир.

– Сообщение ушло, – тихо сказал он. – Ждём ответа.

Буквально через минуту он схватил карандаш и начал быстро записывать короткие группы цифр и букв. Расшифровав их, Фича поднял на меня глаза, и в его взгляде читалось настоящее облегчение.

– «Информация принята. Гостей встретим. Надеюсь так же на нашу встречу. Конец связи», – прочитал он шепотом.

Я выдохнул – Судоплатов получил мое сообщение. Значит, все пройдет как по нотам. И еще – мне нужно оказаться на месте выброски во что бы то ни стало. И, естественно, без Вебера и Соколова. Ну, с этой задачей я как‑нибудь справлюсь.

– Сворачивайся, старичок, – скомандовал я. – Нам нужно возвращаться к Барону.

Обратный путь прошел без приключений. Мы с Фичей бесшумно скользили по ночному городу, петляя по дворам и проулкам, пока не оказались на Коммунистической улице. Вебер всё так же лежал на кровати, в полумраке горящей керосиновой лампой – электричество после налёта Люфтваффе еще не восстановили.

– Ну что? – хрипло спросил он, увидев нас. – Удалось связаться?