Вместо этого на его кителе гордо красовалась невероятно статусная линейка из дореволюционных российских лент. Чёрно‑оранжевые Георгиевские, рядом – красные с жёлтым – Святой Анны, Владимирские, Станиславские. И все с перекрещенными мечами. И этот человек, который когда‑то насмерть бился с немцами за Россию в Первую мировую, теперь носил мундир Третьего Рейха.

Да, фашистские побрякушки у него тоже имелись – Крест Военных заслуг с мечами 1‑й степени и Орден заслуг германского орла – за службу в Абвере.

Я смотрел на этого старика и понимал всю глубину его личной драмы. На его глазах Германия уничтожала его бывшую Родину – Российскую империю, которую он когда‑то защищал от тех же самых немцев.

Но ненависть к большевикам, разрушившим «до основанья» его прежний мир, не давала ему спокойно дышать. И поэтому он пошел на службу к врагам России. Старому барону, как я знал, покровительствовал сам шеф Абвера адмирал Канарис, ценивший профессионализм выше нацистской идеологии. И это единственное, что позволяло старику существовать в этой шкуре.

Для партийных фанатиков из СД и гестапо он был потенциальным предателем и «реакционером» – за ним наверняка велась скрытая слежка. Но старая прусская аристократия Вермахта относилась к нему с уважением. Офицеры старой школы понимали, что такое боевой генеральский чин в Российской армии, пусть даже и «бывший вражеский».

При виде барона Савелий дёрнулся едва ли не всем телом. Его губы задрожали, он сделал шаг вперёд, не в силах больше сдерживаться.

– Ваше благородие… – прохрипел старик, и слёзы покатились по его морщинистым щекам. – Батюшка Карл Фридрихович… дожил… дождался…

Старый барон тоже остановился, буквально остолбенев. Он посмотрел на седого старика, и даже его каменное лицо дрогнуло. Он медленно протянул руки к старику и крепко его обнял.

– Савелий… – произнёс барон, наконец отпуская старика. – Как же мне не хватало тебя все эти годы. Знаешь, как я себя клял, что не смог забрать тебя с собой… Но теперь всё – я вернулся.

Савелий всхлипнул и попытался, как в старые добрые времена, припасть к руке старого господина, но Карл Фридрихович мягко, но твёрдо остановил его, удержав за плечи.

– Полно, Савелий, – произнёс барон, и в его голосе, обычно таком холодном и отстранённом, прозвучали искренние, тёплые нотки. – Мы дома…

И в этот момент на крыльцо вышел Вебер. Он медленно спустился по ступеням и остановился в паре шагов от отца.

– Добро пожаловать домой, отец, – произнёс он.

Барон медленно повернул голову и его взгляд скользнул по сыну с ног до головы. Он задержался на перебинтованном плече, затем поднялся к лицу гауптманна. На мгновение его каменная маска треснула еще больше, чем при встрече со стариком, и в глазах старого барона мелькнуло что‑то похожее на облегчение и отцовскую гордость.

– Макс… – выдохнул он. – Вили говорил мне, что ты ранен, но видеть тебя живым – это лучшее, что могло случиться со мной за последнее время.

Они обнялись. Макс поморщился от боли в плече, но не издал ни звука. Я стоял чуть в стороне, у колонны, стараясь слиться с тенью и не отсвечивать. Однако, смотреть на то, как эти «хозяева жизни» возвращаются в свой дворец, было физически тошно. Особенно на старого барона – георгиевского кавалера, который теперь прислуживает в Абвере.

– Отец, – неожиданно нарушил тишину Вебер, – позволь представить тебе Николая. Именно он вытащил меня из‑под огня и выходил, когда врачей не было рядом. Без него я бы не встретил тебя сегодня живым. Я у него в неоплаченном долгу, отец.

Барон внимательно посмотрел на меня. Я выдержал этот взгляд спокойно, демонстрируя умеренность.

– Ты спас жизнь моему сыну, Николай, – пафосно произнёс барон, – и фон Веберы этого никогда не забудут! Двери этого дома всегда будут для тебя открыты!

– Благодарю за оказанную честь, ваше благородие! – ответил я.

– Пойдёмте внутрь, – предложил Максим, жестом приглашая отца и приехавшего с ним фон Лангермана пройти в дом. – Савелий постарался на славу. Ты оценишь по достоинству то, что он сумел сотворить с нашим особняком всего за несколько дней.

Конечно, наскоро подлатанный особняк не произвёл неизгладимого впечатления на старого барона, помнившего его во всем его аристократическом блеске. Но это он его не видел, когда тут была библиотека. Савелий, если сказать по чести, совершил невозможное – просто настоящее чудо.

– Господа, прошу всех в столовую! – громко провозгласил старик, не хуже настоящего мажордома. – Кушать подано!

«Ага, садитесь жрать, пожалуйста», – мысленно усмехнулся я, проходя следом за немцами.

Посреди зала стоял массивный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью с тонкой ручной вышивкой по краям – где Савелий сумел её раздобыть, оставалось загадкой. На столе, поблёскивая в свете хрустальной люстры, выстроился целый сервиз – ажурные салатники, глубокие супницы, хрустальные бокалы, тарелки с тонким золотым ободком – всё это выглядело так, словно мы попали не в разорённый войной город, а в дореволюционную Россию, застывшую во времени.

– Ох, Савелий… – выдохнул старый барон, проводя рукой по безупречной скатерти. – Ты действительно превзошёл себя, старый друг.

– Старался, ваше благородие, – Савелий стоял у буфета, сияющий, словно сам праздник. – Двадцать с лишним лет ждал этого дня.

И тут я понял, насколько же этот старик был гениальным организатором. Потому что то, что сейчас стояло на столе, в условиях оккупированного, голодного города, казалось настоящим чудом.

Посередине стола стояла огромная хрустальная ваза с фруктами – яблоки, груши, сливы. Всё это, судя по всему, было собрано в том самом одичавшем саду, о котором Савелий вздыхал ещё несколько дней назад. Но выглядело это так, словно эти отборные фрукты специально выращивали для праздничного стола.

Рядом с фруктами стояло блюдо с тонко нарезанным салом, прозрачным, как янтарь, с прослойками из розового мяса. Чуть поодаль, блюдо с хлебом – белым, пышным, с золотистой хрустящей корочкой. Так же на столе присутствовала зелень всевозможных видов и сортов.

Когда все расселись за столом, Савелий с торжествующим видом вынес из отремонтированной кухни огромное блюдо, от одного вида которого у меня потекли слюнки – запеченный целиком поросёнок, с румяной корочкой, с яблоками во рту, с веточками розмарина и тимьяна для аромата. Мясо пахло так, что у меня едва не закружилась голова.

– Откуда⁈ – не удержался даже фон Лангерман, восседающий рядом с Карлом Фридриховичем. – В городе же жрать нечего! Ну, мне так докладывают…

Савелий лишь скромно потупился:

– Ваше превосходительство, места знать надо…

– А это что? – Лангерман не дал старику договорить, ткнув вилкой в другую тарелку, где лежали ломтики копчёной рыбы.

– Осётр, ваше превосходительство, – доложил дед. – Из Десны. Рыбаки намедни поймали и закоптили. – Наисвежайший. Вы только попробуйте – язык можно проглотить!

Потом на столе, как по мановению волшебной палочки появились щи – густые, наваристые, с кусками мяса, плавающими в золотистой жиже. Потом – жаркое, из чего, я так и не разобрал. Следом – соленья: огурцы, грибы, капуста. И, наконец, Савелий вынес бутылки.

Я увидел тёмное стекло с этикетками на грузинском. Савелий ловко откупорил одну бутылку, и по залу разлился густой, бархатный аромат.

– Кипиановское[1], ваше благородие, – Савелий с поклоном налил вино в хрустальные бокалы. – Тысяча девятьсот пятнадцатого года розлива. Правда у красных оно стало называться «Хванчкара», но букет от этого хуже не стал.

– Боже мой… – старый барон поднял бокал на свет, и вино засияло, как жидкий янтарь. – Я помню этот год… Где ты всё это умудрился достать, Савелий?

– О, Карл Фридрихович, это было действительно тяжело, – ответил старик, – пришлось побегать по городу с солдатиками его превосходительства… Мне удалось найти один закрытый спецраспределитель Наркомторга, неразграбленный мародёрами. И чего я там только не отыскал… У вас будет еще время продегустировать мои находки.