Фон Лангерман, который уже успел оценить и сервировку, и угощение, расхохотался так, что люстра над столом задрожала.

– Карл, клянусь, этот старик – настоящее сокровище! – Он громко хлопнул ладонью по столу. – Слушай, уступи мне Савелия! Я ему такое жалование назначу, такое содержание – он у меня будет как сыр в масле кататься! Такой денщик – на вес золота, а то и дороже!

Савелий даже побледнел от ужаса и умоляюще посмотрел на старого барона.

Карл Фридрихович медленно поставил бокал на стол.

– Мой старый камрад Вили, – произнёс он с улыбкой, – ты же знаешь, как я тебя уважаю. Ты – друг нашей семьи. Но… Савелия я не меняю – да и не денщик он мне. Он – часть нашей семьи. Он вырастил моего сына. И он останется с нами до конца своих дней.

Лангерман вновь рассмеялся, подняв руки:

– Карл, дружище, я же пошутил. Мне ли не знать, как ты относишься к этому старику? Я просто завидую тебе белой завистью, что у тебя есть такое чудо. Не бери в голову, Савелий – твой хозяин за тебя горой.

– Спасибо за столь лестную оценку моих скромных способностей, ваше превосходительство, – Савелий поклонился генералу, облегчённо выдохнув.

Напряжение разрядилось. Фон Лангерман, чтобы сгладить неловкость, поднял бокал:

– Ну, тогда давайте выпьем за возвращение барона в родной дом! За дом фон Веберов!

– За Веберов! – эхом повторил старый барон.

Мы выпили. Вино оказалось изумительным – густое, с яркими нотками спелой малины, земляники, сухофруктов и граната. Вино оставляло на языке долгое и свежее послевкусие, с приятной ягодной кислинкой и едва уловимыми тонами жареного миндаля.

Разговор за столом тёк непринуждённо, Лангерман рассказывал о наступлении, о том, как рвётся к Москве группа армий «Центр», о том, что до столицы коммуняк остались считанные сотни километров. Старый барон кивал, изредка вставляя реплики.

Я же сидел молча, стараясь не привлекать к себе внимания. Ел мало, пил ещё меньше – мне нужно было держать голову ясной. Я был единственным из подручных Вебера, кого посадили за стол. Фича и Штемпель суетились вокруг, подавая блюда, подливая вино и убирая пустые тарелки. Штемпель, надо сказать, старался особенно – он буквально летал вокруг гостей, пытаясь угодить каждому. После жаркого Савелий вынес десерт – какие‑то пирожные с ягодным кремом и кофейник с ароматным, чёрным как смоль напитком.

Фон Лангерман, выпив кофе, тяжело откинулся на спинку стула и посмотрел на часы:

– Карл, прости, но мне пора. Завтра с утра – совещание, а потом – инспекция… Если не высплюсь – мне будет худо.

Старый барон кивнул:

– Понимаю, Вили. Спасибо, что не забываешь о нашей старой дружбе. А за помощь с домом – отдельное спасибо!

– Брось, – махнул рукой Лангерман, поднимаясь. – Для семьи фон Вебер – всё, что угодно.

Лангерман тепло обнялся со старым бароном, по‑отечески похлопал Макса по плечу, а после мы проводили генерала до машины. Он уселся в «Хорьх» и уехал, помахав на прощание рукой. Когда мы вернулись в столовую, Вебер вдруг повернулся к Фиче и Штемпелю:

– Вы свободны до утра. Идите отдыхайте. Сегодня вы справились на отлично!

– Есть отдыхать, герр гауптман! – Фича кивнул и потянул за рукав Соколова. – Пойдём, Штемпель.

Когда они исчезли за дверью, в зале остались только четверо: старый барон, Вебер, Савелий и я. Савелий, видимо, понял, что и ему тоже пора уходить, сделал шаг к двери, но старый барон неожиданно остановил его:

– Останься, Савелий.

Старик замер, а потом медленно вернулся и встал у буфета, сложив руки на животе. Старший Вебер обвёл нас всех взглядом – долгим и оценивающим. Потом он медленно поднялся из‑за стола, взяв в руки свою трость, принялся мерно расхаживать по залу. Стук трости о паркет отдавался гулким эхом в огромной столовой.

– Макс, – произнёс барон наконец, остановившись возле меня, – ты полностью доверяешь этому человеку? – тихо спросил он сына.

Вебер, не колеблясь, ответил:

– Полностью, отец.

Старый барон молчал долго. Потом он медленно кивнул и сел обратно в кресло.

– Хорошо, – произнёс он. – Тогда слушайте все. И ты, Савелий, тоже слушай… – Он обвёл нас пристальным взглядом. – То, что я сейчас скажу, – продолжил старый барон, – не должно выйти из нашего круга. Понятно?

– Да, отец, – ответил Максим.

Я молча кивнул.

– Понятно, ваше благородие, – кивнул Савелий.

Карл Фридрихович откинулся на спинку кресла и долго смотрел в потолок, собираясь с мыслями.

– Немцы… – произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала такая горечь, что я невольно вздрогнул. – Немцы думают, что мы – русские эмигранты, пришли на свою землю вместе с ними, чтобы помочь им покорить нашу страну. Что мы – их послушный инструмент в этой войне…

Он усмехнулся – криво, совершенно без радости.

– Пусть они думают, что используют нас. Что мы – предатели, которые продали свою Родину за возможность поквитаться с красными…

Младший Вебер подался вперёд:

– Разве это не так, отец? Разве…

– Помолчи, Макс! – резко оборвал его старый барон. – Ты вырос в Германии, и в полной мере не прочувствовал, что значит лишиться Родины. Я же хлебнул этого полной мерой!

– Прости, отец… – произнес гауптманн, но старый барон вновь его прервал.

– Не надо извинений – я не виню тебя, сын. Просто пытаюсь объяснить прописные истины… Я пытался вложить их в твою голову с самого детства, правда исподволь, иносказательно… – Я видел, что старый барон волнуется, и его кажущаяся непоколебимость куда‑то улетучилась. – Ведь жить нам приходилось в Рейхе.

– Что ты хочешь этим сказать, отец?

Я сидел тихо, уже понимая, куда клонит старый аристократ. Я взглянул мельком на Савелия, заметив, что глаза старика зажглись огнем, которого в них раньше не было – он тоже понимал, что хочет сказать старый хозяин.

– Я ненавижу большевиков… – медленно продолжил старый барон, и его голос неожиданно зазвенел сталью. – Они разрушили мою жизнь… Да что там жизнь – я не жалел её в битвах, защищая своё Отечество! Но они уничтожили и его! Развалили Российскую Империю! Растоптали нашу веру! И чтобы отмстить я был готов пойти на союз с даже самим дьяволом!

Старый барон посмотрел на сына, и в его глазах вспыхнул тот самый фанатичный огонь, который я уже видел – огонь человека, который готов сжечь мир ради своей мести.

– Но немцы… – Карл Фридрихович нервно сжал зубы. – Немцы – такие же враги России, как и комиссары. Даже хуже – они пришли на нашу землю не для того, чтобы освободить нас от большевиков. Они пришли, чтобы поработить нас. Чтобы превратить Россию в свою колонию, а всех русских – в бессловестных рабов. Для них мы все – унтерменши. Недочеловеки. А часть моего народа – вообще уничтожить. Стереть с лица земли! Говоря по‑военному, как сказал один нацистский деятель, мы должны убивать от трёх до четырёх миллионов русских в

год[2]!

– Изверги‑антихресты! – не сдержавшись, выдохнул Савелий, истово перекрестившись.

– Но мы не должны позволить этому случиться, – тихо, но решительно, произнёс старый барон. – Я поклялся вернуться на свою землю. И я вернулся. Но не как слуга фюрера. Я вернулся как хозяин своей земли! Как настоящий русский аристократ, радеющий за Отечество.

Он повернулся к Максиму:

– Сын, мы позволим немцам сделать за нас грязную работу. Мы позволим им вычистить комиссаров. Мы поможем им – советами, связями, знаниями. Мы будем их верными псами – они пока нам нужны. А когда задавим большевиков…

Он замолчал, и в этой паузе было больше, чем в любых словах.

– А когда большевиков не останется, – продолжил он тихо, – мы выкинем с нашей родной земли и самих немцев!

Вебер сидел, не шелохнувшись. Я видел, как он побледнел. Нет, страха в нем не было, просто он осознал, что на самом деле задумал его батюшка.

– Отец… – произнёс он наконец. – Но это же… это же война против Рейха. Это же…

– Это будет война за Россию, – отрезал старик. – Пусть Красная армия и Вермахт основательно пустят друг другу кровь, пусть истерзают друг друга. А когда они ослабнут – вот тогда точно наступит наше время!