А затем огонь ушёл вглубь – за нашу линию обороны. Тяжёлые гаубицы перенесли огонь в тыл – по дорогам, по резервам, по путям отхода. Но тут опять подключились вражеские миномёты, восьмисантиметровые, которые принялись утюжить наши позиции по навесной траектории, вообще не давая нам поднять головы. А это могло означать, что вражеская пехота уже пошла.

Одна из мин разорвалась совсем близко. Бруствер содрогнулся, а один из мешков с землёй лопнул, и его содержимое высыпалось мне на спину. Обстрел прекратился так же внезапно, как начался. Последний снаряд рванул где‑то далеко, на левом фланге. Эхо прокатилось по полю, и всё затихло.

Земля вокруг нашей позиции была перепахана в буквальном смысле этого слова. Воронка на воронке и воронкой погоняет. Чёрные дымящиеся ямы, а между ними вывороченные комья земли, камни, куски брёвен, обрывки маскировочных сетей.

Наш бруствер снесло наполовину: мешки с землёй раскидало, часть лопнула, три или четыре лежали в окопе.

Но самое главное – наше орудие уцелело! Я облегчённо выдохнул.

– Расчёт! Привести позицию в порядок и приготовиться к бою! – крикнул я.

Мы быстро поправили бруствер, сложив разбросанные уцелевшие мешки, а я прильнул к прицелу. Аккуратно протёр окуляр – стекло было в пыли – и прильнул к прицелу ещё раз. Дым, густой и плотный, накрывал нейтральную полосу. Но он постепенно рассеивался. Ветер тянул его на запад, разрывал клочьями, открывая куски лежащего перед нами поля.

И, наконец, за дымом я увидел какое‑то движение – тени в дыму. Неясные силуэты, коричнево‑серые, приземистые, движущиеся к нам. Пехота. И рядом с ними просматривалось что‑то крупное и угловатое. Не иначе – танки. Я оторвался от прицела и посмотрел на свой расчёт.

На Серёгу – на вид спокойного и собранного, нервничающего где‑то глубоко внутри, но готового к бою. На Фомина – бледного, но тоже решительно настроенного на смертельную схватку. На Зайцева – широкого, крепкого мужика, на которого можно положиться.

– Вижу танки, – ровно произнёс я. – Фомин, готовь бронебойный.

– Есть! – отозвался подающий, метнувшись к ящику со снарядами.

– Зайцев, осколочные держи наготове. По пехоте тоже надо будет отработать со всем прилежанием.

– Понял, товарищ старший сержант! Дадим фрицам прикурить!

Я снова приник к прицелу. Дым таял. Силуэты становились чётче и ближе.

Сражение начиналось.

– Один… два… пять… восемь… двенадцать! – громко отсчитывал Фомин, когда вражеская техника становилась видна.

Танки шли клином, прижимаясь к изгибу просёлочной дороги. За ними тянулись цепочки пехоты. Капитан Ким стоял в тридцати метрах позади, за нашей позицией. Отсюда он мог наблюдать в бинокль всю картину боя целиком.

– Старший сержант Сиротинин! – Его голос долетел до нашей позиции сквозь нарастающий гул бронетехники. – Огонь по моей команде! Подпустить на четыреста! Не раньше! Понял⁈

– Понял, товарищ капитан!

Ким метнулся к окопу Григоряна, потом к третьему орудию у рощи, раздавая бойцам подразделения короткие рубленые команды. Ещё до моего появления в части капитан лично обошёл все огневые позиции и расставил орудия на обратном скате небольшого холма, у изгиба дороги, за которым немцам пришлось бы сбросить скорость.

Пушки стояли так, чтобы ловить танки в перекрёстный огонь: моя сорокапятка била в левый борт, орудие Григоряна – в правый, а третья пушка, замаскированная на опушке рощи, – в корму тем, кто попытается развернуться. Профиль сорокапятки – всего метр двадцать. В траве она становилась невидимкой. Я, вернее, Коля, это отлично знал. Ведь немцы практически до самого конца боя так и не смогли её обнаружить.

А в двухстах метрах левее, на абсолютно открытом месте бойцы ещё раньше сколотили из брёвен несколько макетов пушек. Грубые, топорные, но издалека их вполне можно было принять за настоящие. Ким надеялся, что именно по ним немцы и откроют огонь в первую очередь.

– Расчёт! – крикнул я, не отрывая взгляда от приближающихся силуэтов. – Бронебойные товь! Держать до команды!

Серёга уже стоял у казённика, обе ладони на затворе. Фомин прижимал к груди бронебойный снаряд, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Зайцев присел у ящика, готовый подавать.

– Пятьсот! – выкрикнул я дистанцию. – Не стреляем, ждём!

Танки медленно и уверенно приближались. Как хищники, которые знают, что добыча от них никуда не денется. Головная «тройка» покачивала коротким стволом, водя им из стороны в сторону. Её пулемётчик уже безостановочно строчил, прочёсывая кусты трассирующими пулями.

Четыреста пятьдесят. Четыреста двадцать. Краем глаза я увидел комбата. Он поднялся над бруствером в полный рост, рискуя схватить пулю, и вскинул руку.

– Сиротинин! По головному! Григорян – по правому за ним! Третье орудие – левого второго! Бронебойным! Дистанция четыреста! Огонь! – Рука Кима резко опустилась.

Я и так уже держал головной танк в прицеле. Выстрел. Ствол дёрнулся назад, казённик лязгнул, гильза вылетела и покатилась по земле. Головная «тройка» дёрнулась и встала. Из‑под башни повалил серый дым – тонкий, сизый. Значит, пробил. В борт, чуть ниже погона башни, туда, где броня тоньше.

– Есть! – заорал Серёга.

– Заряжай! – рявкнул я, уже наводя прицел на следующую цель.

Фомин со снарядом в руках мухой метнулся к казённику. Бронебойный скользнул в ствол как по маслу, щёлкнул затвор. И в этот момент справа грохнула пушка Григоряна, а за ним отстрелялся и третий расчёт.

Правофланговый танк вильнул, из‑под крышки моторного отсека повалил чёрный дым – прямо в топливный бак попали. Третья пушка ударила в корму второй «тройки». Та дёрнулась, но не остановилась.

– Второе орудие по левому! – продолжал контролировать ситуацию капитан. – Третье – по центру! Бронебойным! Огонь!

Я повёл стволом. Следующая цель – «тройка», идущая левее головной. Борт открыт. Триста восемьдесят метров – для выстрела идеальная дистанция. Выстрел. Танк дёрнулся, вильнул и встал. Ещё один готов!

– Заряжай!

Но и по нашим позициям уже били фрицы. Снаряд разорвался в трёх метрах правее нашего бруствера. Земля, камни, осколки – колючий град обрушился на нас. Я почувствовал, как что‑то ударило в каску – в ушах тоненько зазвенело.

Ударившись, осколок отрикошетил от каски с противным металлическим «дзынь», а в моей голове словно лопнула туго натянутая струна. Звон – тонкий и мерзкий, натурально сверлящий мозг, заглушил на мгновение всё вокруг: и треск пулемётов, и рёв моторов, и крики.

Мир качнулся и поплыл перед глазами, покрывшись мутной плёнкой. Я мотнул головой, покрепче сжав зубы и проглатывая подступившую к горлу тошноту. А ведь каска меня сейчас реально спасла – не будь её, снесло бы череп ко всем чертям! Голова гудела, но я нашел в себе силы продолжить бой, хотя пальцы на прицеле слушались хуже и весьма ощутимо подрагивали.

– Все целы⁈ – заорал я, отплёвываясь от земли.

– Жив! – Серёга.

– Жив! – Фомин.

– Жив, товарищ старший сержант! – Зайцев.

Танки продолжали надвигаться на наши позиции, а за ними двигались короткими перебежками серые цепочки пехоты. Надо бы и по ним вмазать осколочным, но пока наша главная задача – танки.

Наконец слева и справа застрочили пулемёты – тяжёлые станковые «Максимы» мгновенно нашпиговали воздух смертоносным свинцом. Цепочки немцев дрогнули и легли, а некоторые остались лежать там навсегда, уткнувшись лицами в перепаханную взрывами землю.

Чуть позже в дело вступили ручные ДП‑27, прореживая фрицев короткими злыми очередями. Звон в ушах постепенно отступал, уступая место привычному грохоту боя. Я снова прильнул к прицелу. Голова ещё гудела, в висках тупо пульсировало, но дрожь в руках прекратилась. Времени на раскачку не было.

Серёга, улучив секунду между подачей снарядов, метнулся к винтовке, прислонённой к стенке окопа. Припал, выстрелил. Ещё раз. Третий. Я успел заметить краем глаза, как один из фрицев свалился на землю.