– Готов! – удовлетворённо произнёс мой друг, откладывая винтовку и опять метнувшись к казённику.

– Заряжай! – рявкнул он подающему, а я уже наводил прицел на следующую цель.

– Бронебойный готов! – доложил заряжающий.

Я повёл стволом дальше. «Четвёрка». Короткоствольная пушка, толстая броня в лоб такую не пробить. А эта зараза шла прямо на нас – лоб в лоб. Бум! – раздался выстрел откуда‑то сбоку, и танк закрутился на месте, «разувшись» и потеряв гусеницу.

Корпус пошёл вправо, открывая борт. Выстрел. Бронебойный вошёл точно в борт. «Четвёрка» дёрнулась и замерла. Из люков повалил дым.

– Получи! – заорал Серёга.

– Серёга! Давай осколочный! – крикнул я.

– Чего⁈ – не понял он, не расслышав в грохоте боя.

– Осколочный! Долбанём по пехоте за танками!

Серёга понял и, не дожидаясь Фомина, выхватил осколочный из ящика, а я взял на прицел вражескую пехоту, бегущую за бронёй. Выстрел. Разрыв. Земля взметнулась чёрным фонтаном прямо в середине цепи. Серые фигурки разлетелись в стороны, словно их скосило гигантской косой.

Четыре подбитых танка дымились на нейтральной полосе, как четыре погребальных костра. Чёрный жирный дым поднимался к небу, смешиваясь с пылью и гарью. Пехота залегла – не понравился им наш подарочек. А как вы хотели? Так, что там у нас на очереди?

Всё вокруг рвалось и грохотало, и голос Кима в этой какофонии громких звуков до нас уже не долетал.

– Фомин! Давай осколочный! Врежем еще разок по пехоте!

– Есть осколочный!

Выстрел. Разрыв. Ещё цепочка серых фигурок легла в землю, некоторые из которых – навечно. Но на их месте появились новые фрицы. И они стремительно приближались. Двести метров… Сто пятьдесят… Пехота была уже близко. Очень близко. Сто метров…

– Картечь! – заорал я.

Фомин метнулся к ящику и выхватил нужный снаряд, начиненный картечью, и пушка саданула по фрицам, как из гигантского дробовика. Цепочку пехоты, бежавшую прямо на нас, скосило.

– Еще заряжай! Картечь! И следом тоже!

Каждый выстрел выкашивал десятки штурмующих. Пехота залегла, не дойдя до наших окопов те самые сто метров. А потом серые цепочки дрогнули и потекли назад, к своим. Немцы откатывались, возвращаясь на свои позиции – пехота, танки – все. Эту атаку мы отбили.

Я отлип от прицела и почувствовал, что меня трясёт от напряжения. В ушах опять раздался звон – тонкий, противный, как надоедливый комар над ухом. Во рту – привкус пороха и крови. Я даже не заметил, откуда появилась кровь, только почувствовал на губах солоноватую металлическую горечь.

– Кажись, выстояли? – хрипло произнес я. В горле першило от пороховой гари, даже голос был чужой, скрипучий.

– Выстояли, товарищ старший сержант! – чуть не хором отозвались бойцы.

– Сиротинин! Обернулся на голос – к нам бежал комбат. – Срочно на запасную! Живо! Сейчас фрицы накроют!

Едва он это прокричал, как немцы действительно вновь начали обстрел наших позиций из минометов. Видно, хорошо мы им встали поперёк горла. Да и пристрелялись, сволочи! Мины рвались всё ближе и ближе. Ещё немного – и нас действительно накроют.

– Расчёт! Снять орудие! – заорал я. – На запасную! Живо!

Мы схватились за станины. Четыреста килограммов стали – на лямках, на руках, под миномётным огнём противника. Серёга упёрся плечом, Фомин тянул за колесо, Зайцев навалился всем телом. Но пушка пошла – благо, что не такая тяжелая.

Задыхаясь, мы наконец‑то вкатили нашу сорокопятку в заранее приготовленный еще вчера запасной окоп. Поставили, как положено, затем притащили ящики со снарядами и рухнули на дно окопа, хватая ртом воздух. Рядом тяжело дышал Серёга, вытирая потное лицо рукавом. Фомин лежал на спине, глядя в небо.

Зайцев сидел, привалившись спиной к станине, и его огромные ладони мелко дрожали. Не от страха – от перенапряжения. Четыреста с лишним килограммов стали, перетащенные на руках под миномётным огнём, даром не проходят.

Но расслабляться было рано. Мины продолжали рваться – всё ближе, всё злее. Немцы пристрелялись и теперь методично утюжили наши позиции.

– Головы не поднимать! – рявкнул я, вжимаясь в земляной пол.

Следующая мина рванула метрах в пятнадцати правее. Осколки просвистели над бруствером с мерзким звуком, и один из них с противным лязгом ударил в станину орудия. Фомин вжался в землю, обхватив голову руками. Каска съехала ему на затылок, но он, похоже, этого даже не заметил.

Свист и очередной разрыв. Миномётный обстрел – это самое мерзкое, что может быть на передке. Ты не видишь врага и не можешь ему ответить. Не можешь ничего, только лежать и молиться, чтобы следующий взрыв прозвучал чуть дальше.

Свист. Удар. Но на этот раз – дальше – уже метрах в тридцати от нашего окопа. Потом ещё дальше. Разрывы действительно стали удаляться – немцы сместили обстрел. Значит, у нас появилась небольшая передышка. Но я не спешил подниматься: после такой «пристрелки» всегда следует пауза. Короткая. Обманчивая. А потом – вполне может случиться вторая волна. А то и третья.

– Не вставать, – скомандовал я. – Ещё лежим. Мало ли, что у фрицев на уме.

Мины рвались всё дальше и дальше, пока наконец не стихли совсем. Первым не выдержал Фомин: он перевернулся на спину, раскинув руки, и уставился в небо. Каска окончательно съехала на затылок, открывая лоб, перечёркнутый тёмной полосой пороховой копоти.

– Товарищ старший сержант… – хрипло произнёс он. – А они ещё полезут?

– Полезут, – коротко ответил я, наконец позволяя себе сесть.

– А мы… ещё раз отобьём?

– Отобьём, – сказал я твёрдо. – Куда мы денемся?

Зайцев, всё так же привалившись к станине, продолжал разминать пальцы. Серёга, вытерев лицо рукавом, полез к ящикам со снарядами. Пересчитал, а затем повернулся ко мне, и я по его лицу понял, что новости неважные.

– Бронебойных – одиннадцать, – тихо произнёс он. – Осколочных – шесть. Картечи – четыре. Итого двадцать один.

– Когда ожидается пополнение боезапаса? – уточнил я.

– Ким сказал – к вечеру должны подвезти. Если дорога «жива».

– Значит, экономим, – произнёс я. – Каждый бронебойный будем класть в цель. По пехоте – пока только осколочным. Картечь – совсем уж на крайний случай – если совсем уж близко подойду. Понятно всем?

– Понятно, – кивнул Серёга.

– Есть, товарищ старший сержант, – отозвался Фомин, поднимаясь и отряхивая гимнастёрку.

Зайцев молча кивнул, продолжая разминать пальцы. Я прильнул к прицелу. Голова ещё гудела – контузия не прошла бесследно. Голова от разрывов мин разболелась еще сильнее. Перед правым глазом иногда вспыхивали мелкие искры, и картинка в окуляре на мгновение двоилась. Но руки не дрожали.

Нейтральная полоса была перепахана до неузнаваемости. Четыре подбитых танка дымились, два из них уже горели открытым пламенем, чёрные столбы жирного дыма поднимались к небу.

Между воронками лежали тела – серые, в форме фельдграу. Некоторые шевелились – раненые, но уже не опасные. А дальше, за дымом, за перепаханным полем, в серой мгле угадывалось неясное пока движение. Первая атака была разведкой боем – они щупали, где у нас что стоит, сколько огневых точек, куда бить.

– Серёга, – произнёс я. – Проверь орудие, пока есть время.

– Уже смотрю, – отозвался друг, склонившись над казёнником, проверяя затвор. – В норме пока.

Я достал флягу, отвинтил крышку и сделал глоток. Вода была тёплая, с привкусом алюминия, но горло смочить было необходимо, там сейчас как в пустыне Сахара.

И в этот момент сверху, со стороны одного из ходов, раздался топот. Я обернулся – к нам спешил капитан Ким.

– Живы, артиллерия? – бросил он, заглядывая в окоп.

– Живы, товарищ капитан! – отозвался Фомин.

– Молодцы. Четыре танка за нами. Плюс пехоту основательно проредили. Неплохо для первого раза.

– А потери? – тихо спросил я.

Ким помолчал. Снял фуражку, провёл ладонью по мокрым волосам, надел обратно.

– Григорян ранен осколком в ногу, но держится молодцом. Но половину расчета потерял…