Я прошёл за ним дальше по коридору, к лестнице.

– Покажу тебе, Колька, как всё тут по уму устроено раньше было.

Лестница была каменной, с коваными перилами, покрытыми пылью и ржавчиной. Мы поднялись на первый этаж и оказались в просторном холле. Вернее, в том, что когда‑то было гостиным залом. Теперь же он был заставлен длинными рядами столов.

Тяжёлые, дубовые, на них – зелёные суконные скатерти. На каждом столе – массивная лампа под зелёным абажуром. За столами – стулья с высокими спинками, а вдоль стен – от пола до потолка – тянулись книжные шкафы. И на них – книги. Тысячи книг.

Толстые энциклопедии, тонкие брошюры, подшивки журналов. На корешках – выцветшие наклейки с библиотечными шифрами. А на каждом шкафу – жестяная табличка с надписью, выведенной от руки: «История», «Беллетристика», «Естественные науки», «Детский отдел».

А в центре зала, под самым потолком, висела на цепях огромная хрустальная люстра.

– Надо же, – произнёс Савелий, задрав голову, – уцелела. Тут зала была, гостевая. Карл Фридрихович тут свои приёмы устраивал. Помню, как в честь столетия победы над Бонапартом народу собралось – тьма. Музыка играла – цельный орхестр… – Он замолчал, и голос его дрогнул. Обвёл взглядом ряды библиотечных столов, заваленные пыльными книгами.

Он пошёл дальше по залу, между рядами столов. Его пальцы скользили по корешкам книг, и с каждого поднималось облачко пыли.

– А тут, – он указал на дверь слева, – кабинет баронский был. Карл Фридрихович тут обычно работали по утрам. Стол для него специальный для этого из самой Англии выписали. И кресло большое кожаное.

Старик толкнул дверь, и я увидел, что в бывшем кабинете стояли не простые сосновые стеллажи, а высокие, дубовые шкафы с резными накладками. Видно, что они стояли тут ещё при бароне – резные дубовые листья на карнизах, витые колонки по углам. Но содержимое полок было уже не баронским – простые книги в серых переплётах. Справочники, энциклопедии, словари. А на месте, где когда‑то стоял дубовый стол барона, теперь стоял простой канцелярский стол с ящиками.

– И стол‑то его, вишь, утащили, ироды… И кресло кожаное… – он обвёл взглядом комнату. – Поди ж теперь такое где достань…

Мы вышли из бывшего кабинета барона и пошли дальше.

– А вот туточки, – он указал на ещё одну дверь, – благородные дамы сидели, чаи гоняли, сплетничали. Куды ж бабам без этого? Хоть и благородные… А там, дальше, – он указал вглубь коридора, – столовая была. Большой стол, на двадцать персон. Скатерть белая, хрусталь, серебро. А как проходили обеды на всю семью… Батюшка во главе стола, матушка напротив. А мы, прислуга, тихо стоим у стеночки, и ждём‑с, пока господа откушают. А потом – и наша очередь. Матрёна накрывает на кухне, и мы едим то же самое, что и господа, только не с хрусталя и серебра.

Он замолчал, и в глазах его блеснули слёзы.

– А теперь… – он махнул рукой. – Пойдём дальше. Наверху, – продолжал просвещать меня старикан, – спальные покои были. Баронская спальня, детская… Как раз со стороны сада… А в саду – яблони, вишни, липы. Весной – цвет, запах… А осенью – яблоки… Матрёна пекла яблочные пироги – такие, что язык проглотишь. А теперь там, поди, тоже книжки хранят.

Он замолчал, а я видел, как он сглотнул, пытаясь протолкнуть вставший в горле ком.

– А теперь… – он махнул рукой. – А какой тут винный погреб был… – мечтательно закатил глаза старикан. – Вина французские, немецкие, венгерские, итальянские. Бутылок – не счесть! И нам иногда перепадало того счастья от барских щедрот. Пойдём, поглядим, что с подвалом сталось? – предложил он.

– Веди, Сусанин, – усмехнулся я.

Подвал был большим, с низким потолком, с каменными стенами, покрытыми влагой и плесенью. Очень похож на тот, в котором мы с Вебером нашли припрятанные драгоценности. И который грёбаный фриц просрал, не без моей, правда, помощи.

Но теперь в подвале стояли не бочки с вином и не висели окорока – вдоль стен громоздились стеллажи, покрытые пылью и паутиной. На них красовались надписи: «Архив городского вестника», «Подшивки газет 1918–1930 гг.». Видно, что библиотека использовала подвал как хранилище библиотечных фондов. А на стене красовался выцветший плакат, написанный ещё дореволюционным стилем: «Книга – лучшее оружіе въ борьбѣ за свѣтлое будущее». И никаким коллекционным вином тут нынче не пахло.

– Комиссары все запасы вылакали, – констатировал старик.

Он замолчал, и в подвале повисла тишина. Только где‑то в углу капала вода, мерно, как метроном.

Разобравшись с подвалом, мы двинулись обратно. Поднялись по каменной лестнице на первый этаж, миновали холл, где когда‑то гремели балы, а теперь пыльными рядами стояли библиотечные столы. Савелий на ходу оглядывал всё это хозяйство, сосредоточено прикидывая что‑то в голове. Наверное, с чего начать ремонт.

– Так, паря, – произнёс он, остановившись посреди читального зала. – Вот с этого места и начнём. Всё это добро – столы, стулья, шкафы с книжками – надобно вынести. Стеллажи разобрать с толком – материал хороший, будет куды пристроить. Книжки пока сложим в каретный сарай – я взглянул мельком, крыша целая. Мебель, что еще от хозяина осталась – подновим… А там видно будет.

Я внимательно слушал старика, кивая время от времени.

– Понял, Савельич, – ответил я. – Как фрицы приедут – переведу, что сделать надо.

Мы вышли из особняка на улицу через ту же низкую дверцу для прислуги и вернулись к парадному крыльцу. Воздух был тёплым, пахло липой и созревшими травами, которые забили все свободное пространство у забора.

Мы уселись на каменные ступени крыльца. Старик достал из кармана плаща кисет с табаком, свернул себе цигарку и закурил. Терпкий сизый дым крепкого самосада повис в воздухе сизой пеленой.

– Ты, паря, не думай, что я совсем бесполезный старик, – неожиданно произнёс он, не глядя на меня. – Я ещё ого‑го! Если надо, я еще как следует и вломить могу. Так что не списывай меня со счетов.

– А я разве что‑то против сказал, Савельич? – удивлённо приподнял я одну бровь. – Я тебя уважаю.

Старик усмехнулся и выпустил ещё одну струйку дыма:

– Уважение – это хорошо. Нам, как я понимаю, с тобой еще долго работать.

Мы помолчали. Где‑то вдалеке, за липовой аллеей, послышался гул мотора – тяжёлый и натужный. Савелий поднял голову, прищурился:

– Едут.

Из‑за поворота аллеи, ломая ветки низкорослых кустов, выехал «Опель‑Блиц» – стандартный трёхтонный грузовик вермахта, с брезентовым верхом на деревянных дугах. Машина остановилась у ворот особняка, и из кузова на мостовую спрыгнули восемь солдат в полевой форме и с инструментами в руках – ломами, топорами, верёвками.

Из кабины грузовика выбрался крепкий обер‑ефрейтор. Увидев нас, он козырнул и подошёл ближе.

– Obergefreiter Schulz! – по‑немецки произнёс он. – Прибыл по приказу генерал‑майора фон Лангермана. Моё отделение в полном вашем распоряжении. Что нужно сделать?

Я перевёл слова Шульца Савелию. Старик кивнул, докурил цигарку, аккуратно затушил её и поднялся. Спина у него была прямая, подбородок поднятый – точно такой же, каким я видел его, когда он шёл по городу к особняку. Словно он и не был стариком с захудалого хутора, а был управляющим баронского имения.

– Скажи им, паря, – тихо произнёс Савелий, – вот что: для начала пусть освободят все помещения от того, что тут понаставили комиссары. Книги, столы, шкафы – всё вынести. Книги – в каретный сарай, вон в тот, – указал старик пальцем. – Стеллажи разобрать – и туда же. Работать аккуратно, чтобы лишнего не ломали! Скажи им, чьё это имущество! Пусть знают…

Я перевёл речь старика немцам. Обер‑ефрейтор слушал внимательно. Когда я закончил, он кивнул и позвал солдат к запертой двери особняка.

– Они всё поняли, дед, – сообщил я старику.

Старик удовлетворённо хмыкнул:

– Сколь, интересно, будут с этим возиться?