На каждом перекрёстке стояли немецкие патрули. Но нас с Савелием пропускали без вопросов – стоило только показать документы за личной подписью генерал‑майора фон Лангермана, как патрульные отступали в сторону, а некоторые даже брали «под козырёк».

– Сюда, паря, – Савелий резко свернул в узкий переулок, мощённый булыжником. – Тут срезать можно.

Я послушно свернул – старик знал город куда лучше меня, хоть и не был здесь несколько десятков лет. Мы прошли мимо разрушенной церкви. Рядом, у покосившегося забора, сидела старуха в чёрном платке и беззвучно плакала, покачиваясь и обхватив голову руками.

– Тут раньше торговые ряды были, – тихо произнёс Савелий, кивнув на груды кирпича по обеим сторонам улицы. – Батюшка Максима Карловича, Карл Фридрихович, сюда по субботам ездили. Говоривали: «Савелий, готовь коляску, едем за провизиёй»…

Мы шли дальше, и город постепенно менялся – разрушений становилось меньше, дома стояли целее, а на некоторых даже сохранились стёкла в окнах. Особняк Веберов стоял в конце широкой липовой аллеи, которая когда‑то, наверное, была главной улицей этого квартала.

Сейчас липы были обломаны, кое‑где повалены, но сам дом… Дом стоял как ни в чём не бывало. Каменное двухэтажное здание тёмно‑красного кирпича, с колоннами у крыльца, высоким цоколем и полукруглыми окнами подвала. Фасад украшала лепнина – потемневшая от времени, местами отбитая, но всё ещё различимая.

– Стоит, – выдохнул Савелий. И голос его дрогнул. – Стоит, родимый… Правда, вон там, над входом, – он указал на каменный козырёк на двух витых колоннах, над которым была вылеплена открытая книга, – герб имелся: щит, а на ём два перекрещенных меча в обрамлении дубовых листьев. Фамильный баронский герб рода фон Веберов.

Старик остановился посреди аллеи и долго смотрел на дом. Я видел, как дрожат его руки, как он сжимает и разжимает пальцы, словно до сих пор не мог поверить собственным глазам.

– Бомбёжки в городе были страшные, – тихо произнёс я, тоже разглядывая старый особняк. – Всё вокруг в руинах. А он стоит.

– Не иначе, Господь уберёг, – прошептал Савелий и перекрестился.

Дом действительно уцелел, только стёкла в нескольких окнах были выбиты. Двор особняка был обнесён высоким кирпичным забором, местами обвалившимся. Кованые ворота – массивные, с витыми прутьями – давно не закрывались. Это ведь уже давно не частное владение, а городская библиотека, поэтому створки годами стояли нараспашку. Нижним краем они вросли в землю, а огромные петли покрылись толстым слоем ржавчины. Рядом с воротами – калитка, тоже распахнутая и покосившаяся.

– Эх, совсем ограда развалилась без пригляда, – недовольно произнёс Савелий, глядя на открытые створки. – А ворота, похоже, с семнадцатого года и не закрывали, так и вросли, бедные, в землю.

– Зато пройти можно без проблем, – заметил я.

– Ну, ничего, – хрипло произнёс он, – починим. Заходи уже, паря.

Мы миновали ворота и вошли во двор, некогда мощённый булыжником. Сейчас когда‑то ровная поверхность шла волнами, камни местами вспучились, а местами их и вовсе не хватало. Между булыжниками пробивалась сорная трава.

Посреди двора стоял старый фонтан, давно высохший, с отбитыми краями чаши. В чаше скопились дождевая вода и грязь, плавали облетевшие листья. А за фонтаном открывался вид на сам дом, который вблизи казался ещё больше. Два этажа, высокий цоколь, полукруглые окна подвала, частично замурованные, а частично – забитые досками.

Колонны у крыльца – массивные, каменные, с выщербленными основаниями. Ступени – широкие, каменные, потрескавшиеся от времени. И парадная дверь – массивная дубовая, окованная железными полосами. На двери висела табличка, потемневшая и выгоревшая от времени: «Городская библиотека имени А. М. Горького». Рядом – вторая табличка, поменьше: «Вход со двора».

– Библиотека, – хмыкнул Савелий, прочитав табличку. – Вот оно, значит, как. В доме баронов фон Вебер – библиотека. Ну, хоть не казарму тут устроили, и на том спасибо.

Он подошёл к двери и потрогал её ладонью. Дубовые доски были тёплыми от солнца.

– Эта дверь ещё при прадедушке Максима Карловича стояла, – тихо произнёс он. – Сто шестьдесят лет ей, не меньше. А она всё стоит. Крепко в старину делали, на совесть, на века.

Он нажал на ручку – дверь не поддалась.

– Заперто, – констатировал я. – Библиотека‑то закрыта. И закрыта, судя по всему, уже давно… – пригляделся я к мусору на крыльце.

– Давно, – согласился со мной Савелий.

– А может, со двора попробуем? – предложил я, указав на табличку поменьше. – Эти столетние ворота только танком вышибать.

Мы обогнули особняк по узкой дорожке, заросшей одичавшей смородиной и лопухами в человеческий рост. Парадная сторона дома выходила на липовую аллею, а вот задняя часть – та, что смотрела на бывшие хозяйственные постройки, конюшню и сад – выглядела ещё более запущенной.

Здесь не было ни колонн, ни лепнины, ни каменного козырька. Стены из того же тёмно‑красного кирпича, но без украшений, с простыми прямоугольными окнами и водосточными трубами.

Ещё одна дверь, ведущая в особняк «со двора», тоже оказалась заперта на солидный замок, который просто так сковырнуть не получится.

– Засада, Савельич, – развёл я руками, – без инструмента нам внутрь не попасть. Будем обещанных генералом фрицев ждать – может, у них инструмент какой‑никакой найдётся.

– Пойдём, Колька, – поманил меня за собой старик. – Вот, – Савелий прошёл немного вдоль заросшей сорняками стены и остановился у неприметной дверцы, утопленной под самой лестницей, ведущей к чёрному крыльцу. – Здеся дворня раньше ходила. Кухарки, горничные, кучер, дворник – все через энтот вход. Парадным‑то крыльцом прислуге пользоваться не дозволялось. Барыня покойная, Элеонора Карловна, матушка Максима Карловича, за этим строго следила. У неё вообще порядок был во всём – не приведи Господь, если что не так…

Дверь была низкая, из грубо сколоченных досок, потемневших от времени и влаги. На ней висел замок – не тот массивный кованый, что на парадной двери, а простенький, жестяной, из тех, что вешают на сараи да подвалы.

– Хлипкий, – заметил я, дёрнув замок. Тот качнулся на ржавой дужке и жалобно скрипнул.

Я огляделся по сторонам: под ногами – булыжная мостовая, вернее, то, что от неё осталось. Я нагнулся, ухватился за камень и с усилием выдернул его из земли. Камень был тяжёлым, шершавым, с налипшей глиной.

– Настоящее орудие пролетариата, – хмыкнул я и размахнулся.

Удар пришёлся точно в намеченное место – там, где дужка соединяется с корпусом. Жестянка жалобно скрипнула, не выдержав подобного издевательства, и дужка освободилась. Открытый таким варварским способом замок закачался в проушине.

– Ну, всё, – я отбросил камень и дёрнул дверь – та подалась с натужным скрипом, открывая тёмный зев коридора, – заходим, Савельич.

Савелий переступил порог первым. Я – за ним. Внутри пахло сыростью, пылью, старой бумагой, едва уловимым запахом плесени и мышиного помёта. Мы оказались в узком коридоре с низким потолком, выложенном камнем. Слева – лестница, ведущая вверх, на первый этаж. Справа – ещё один коридор, уходящий вглубь, в подвал. Прямо перед нами – ещё одна дверь, ведущая, судя по всему, в хозяйственные помещения.

– Кухня там была, – Савелий указал на дверь справа. – Кухарка Матрёна, царствие ей небесное, такой борщ варила, что пальчики оближешь. Борщ на копчёной грудинке, со сметаной домашней… – он замолчал, и в глазах его мелькнула тень. – Тридцать лет не ел такого борща…

Он толкнул дверь. Та подалась со скрипом. За ней оказалась комната, заставленная от пола до потолка деревянными стеллажами. Но не с кастрюлями и не с припасами, как было при Матрёне. На полках тесными рядами стояли пыльные книги – толстые, тонкие, в потёртых корешках, в выцветших обложках, стопки старых журналов и подшивок газет.

– А тут теперь, вишь, книжки хранят, – Савелий обвёл рукой стеллажи. – Матрёна тут борщ варила, а теперь… – Он провёл пальцем по корешкам книг, и с них поднялось облачко пыли. – Матрёна бы этого не потерпела. У неё бы тут такая небесная чистота была – хоть с пола ешь. Э‑э‑э… – И он махнул рукой.