– А вдруг пригодится? – не удержался я от тупой шутки.

Ким рассмеялся. Хрипло, надсадно, но от души.

– Иди уже готовься, герой. Машина скоро будет.

Я видел у забора дома, в котором мы ночевали, колодец – старый, с потемневшим от времени срубом и воротом – но вода в нём имелась. Вот к нему я и отправился. Подойдя к колодцу, я крутанул ворот. Цепь звякнула, бадья глухо булькнула внизу и потяжелела. Вода оказалась ледяной и кристально чистой.

Я скинул гимнастёрку с нательной рубахой и зачерпнул воду в пригоршню, плеснул в лицо. Холод обжёг кожу, основательно меня взбодрив. Я смыл засохшую кровь, провёл мокрыми ладонями по шее. Голова постепенно прояснялась, и даже звон в ушах стал тише.

После этого я напился и вылил на себя остатки воды из ведра. Серёга тем временем отыскал мою пилотку – грязную, залитую кровью, но вполне себе целую и со звездой.

– Держи, командир, нельзя с непокрытой головой в штаб…

– Спасибо, друг! – поблагодарил я Серёгу, пытаясь хоть немного очистить пилотку, только у меня ничего не вышло. Ладно, я же прямо с корабля на бал, так сказать…

– И ещё – держи! – Петренко протянул мне носовой платок, обвязанный суровой ниткой. – Ремнабор, – пояснил он. – Пока машина из штаба приедет, хоть на живую нитку дырки заштопай.

Я развернул платок. Внутри – толстая цыганская игла, катушка суровых ниток цвета хаки и пара запасных пуговиц, аккуратно пришитых к ткани. Я хмыкнул, поблагодарил друга и принялся за работу. Первым делом – плечо. Прореха была серьёзная, сантиметров десять, с рваными краями.

Я стянул края ткани пальцами, прижал и начал прошивать крупными стежками, прямо поверху, не заморачиваясь красотой. После этого заштопал дырку в боку и на локте. Откусив остаток ниток зубами, я затянул узел и разгладил пальцами сморщенную после штопки ткань. После чего надел гимнастёрку на себя.

– Ну как? – спросил я Петренко.

Серёга отступил на шаг, критически оглядывая меня. Гимнастёрка была в бурых разводах, швы топорщились, нитки торчали. Но дыр больше не было.

– Ну… как‑то так… – неопределённо ответил друг, покрутив ладонью.

– Для штаба армии сойдёт, – хмыкнул я. – Там, говорят, генералы в телогрейках ходят. А я почти в парадном.

– Значит, сойдёт, – кивнул я сам себе.

Мы не успели даже толком присесть, как со стороны дороги послышался рокот мотора. Из‑за пригорка, подпрыгивая на колдобинах, выскочила чёрная «эмка», затормозив у колодца и взметнув облако пыли.

– А вот и штабная карета, – произнёс Серёга, усмехнувшись. – Удачи, командир!

– К чёрту! – Я одёрнул гимнастёрку и шагнул навстречу «эмке».

Дверца авто распахнулась, из машины выбрался Егор Фомич. Полковой комиссар, особист, тот самый, что отправил меня в логово диверсантов. Егор Фомич окинул меня взглядом – с ног до головы, уголок его рта непроизвольно дёрнулся.

– Вольно, Сиротинин. Вижу, что несладко вашему батальону сегодня пришлось. Главное, что живой! Садись в машину, по дороге поговорим.

Я нырнул на заднее сиденье. Егор Фомич устроился рядом, захлопнув дверцу. Шофёр газанул, и «эмка» рванула с места.

– Ну, герой, – произнёс Егор Фомич, – поздравляю! Ты, сам того не зная, такую кашу заварил, что теперь её расхлёбывает весь Генштаб.

– Какую кашу, товарищ полковой комиссар? – решил я уточнить.

Егор Фомич достал из кармана папиросы, протянул мне. Я взял, и мы прикурили от одной спички. Комиссар затянулся, выпустил дым в открытое окно и продолжил:

– Помнишь радиста, которого ты взял живым на базе диверсантов?

– Фичу? Конечно, помню, – кивнул я.

– Так вот, радист этот оказался для нас настоящей находкой…

Я подался вперёд, надеясь услышать хорошие новости:

– И? Не томите, товарищ полковой комиссар!

– Колесников получил прямое железобетонное подтверждение твоих слов о планах Гудериана по окружению двадцать восьмой армии! – выпалил он, а я облегчённо выдохнул – значит, мои усилия не прошли даром. – После этого эти данные были срочно переданы в Ставку.

– И что Ставка? – хрипло спросил я, потому что я не представлял, как на это отреагируют там. Мог только надеяться.

– А вот тут, Коля, начинается самое интересное, – произнёс он негромко. – Качалов, получив от Колесникова эту информацию, не стал ждать приказа сверху. Вместе с передачей данных в Ставку он срочно свернул наступление и начал отход с занимаемых позиций.

– И что Москва?

– Москва ответила, – Егор Фомич усмехнулся, – сам Главковерх распорядился: наступление на Смоленск – прекратить. Двадцать восьмой армии – организовать отход за Десну по плану Качалова. Точка! Ты понимаешь, Коля, что это значит?

Я замер на мгновение – это просто не укладывалось в голове. В той истории, которую я знал, Качалова объявили предателем. Посмертно. А тут… Неужели я всё‑таки сумел изменить историю в лучшую сторону?

– И это ещё не всё, – продолжил Егор Фомич, словно читая мои мысли. – Из Москвы самолётом прислали группу из Четвёртого управления НКВД. Судоплатов лично курирует продолжение нашей радиоигры с Абвером. Разработка на контроле Берии! А ещё фрицам через этот же канал слили дезу!

– Ну, так‑то логично, – кивнул я. – И что слили?

Егор Фомич усмехнулся широко, почти хищно.

– В Абвер ушла радиограмма, в которой сообщалось, что двадцать восьмая армия «намертво застряла на рубеже, несёт тяжелейшие потери, но по приказу Ставки упорно продолжает бессмысленное наступление на Смоленск». Дословно так и написали: «наступление продолжается, несмотря на катастрофические потери».

– И немцы поверили?

– А почему бы им не поверить? Почерк радиста тот же. Коды те же. Формат радиограммы стандартный. Для Абвера это выглядело обычной сводкой агента внедрения. Они ведь не знают, что их человек перевербован. И пока не узнают, мы будем кормить их подобной туфтой.

Я откинулся на спинку сиденья – меня сейчас натурально начало подтряхивать. Но не от горячки боя, в котором меня неоднократно могли убить – такое состояние для меня как раз было привычным. А от осознания того, что история, благодаря мне, менялась.

Причём менялась прямо сейчас, на моих глазах – резко сворачивала на другие рельсы. Качалов уже не погибнет под Старинкой. Двадцать восьмая армия не окажется в котле. Тридцать восемь тысяч наших солдат не попадут в плен. Так что в голове у меня крутился настоящий водоворот разнообразных мыслей.

– А что с наступлением? – спросил я. – Если мы отходим за Десну…

– А наступление, Коля, продолжается, – Егор Фомич хитро прищурился, – но только для немцев. Мы же скрытно отходим, стягивая резервы и оставляя на наших прежних позициях лишь видимость присутствия войск. Пусть Гудериан думает, что мы всё ещё готовимся переть на запад. И когда его танковые клинья сомкнутся там, где нас уже не будет… – он сделал паузу, – … тогда мы сами ударим им во фланги. Уже по немецким растянутым коммуникациям.

– Значит, покажем фрицам Кузькину мать? – усмехнулся я.

– Ещё как покажем – и армию сохраним! В связи с этим Колесников хочет тебя видеть лично. Да и не только Колесников, командарм тоже хочет с тобой поговорить.

– Да я уже, вроде бы, всё рассказал, Егор Фомич, – ответил я. – Думаю, что ничего нового не скажу. Мне бы лучше со своими…

– Ну, начальству виднее, Коля, – подмигнул мне полковой комиссар. – Скажу только, что тобой заинтересовались на самом верху.

– Да чего я такого сделал? – пожал я плечами. – Мне бы снарядов побольше…

– Мне уже Ким рассказал, как ты сегодня отличился, – покачал головой Егор Фомич. – И сколько танков ты подбил, и сколько пехоты положил, и про твою сапёрную лопатку тоже… Уникальный ты человек, Николай.

– Да ладно вам, Егор Фомич. Любой на моём месте…

– Любой на твоём месте уже бы сдох десять раз, – спокойно перебил меня полковой комиссар. – А ты – жив. Вот в чём разница.