Похоже, история сложилась. Я тяжело вздохнул, вытирая кровь с разбитой губы рукавом.

— Товарищ полковой комиссар... — начал я тихо, стараясь, чтобы в голосе зазвучали нужные нотки — стыд, страх и явная горечь. — Это... это действительно не армейская наука. И не бокс...

— Продолжай, товарищ старший сержант, - произнёс Егор Фомич, закуривая очередную папиросу.

Я быстро, четко и коротко озвучил только что придуманную «на коленке» версию про друга семьи – дядю Стёпу, ученика Василия Ощепкова, который и начал учить десятилетнего Колю «хитрым японским приемам». Сначала, как игре, а затем и серьёзнее.

Так продолжалось до тех пор, пока не пришел тридцать седьмой год, и дядя Стёпа исчез из жизни подростка Коли. Но заниматься Коля не бросил – несколько лет занятий не прошли даром – дальше он развивался как боец-рукопашник уже в одиночку. И тайно.

— Понятно… — произнёс батальонный комиссар Фёдор Игнатьевич и замолчал.

Тема тридцать седьмого года в сорок первом была... скажем так, не самой удобной для обсуждения. Любой намек на «ошибки руководства» мог аукнуться кому угодно. Егор Фомич переглянулся с Фёдором Игнатьевичем.

А я понял, что попал в точку – моя легенда была идеальной. Она не только объясняла мои навыки, но и делала любую проверку абсолютно невозможной на данный момент: «учитель» репрессирован в тридцать седьмом, а город Орел, судя по моему знанию истории, очень скоро окажется в зоне оккупации.

— Понятно, — наконец сухо произнес и Егор Фомич. —Знаешь, Коля, мне сейчас кажется, что нам с тобой очень и очень повезло…

Вошедший в этот момент младший политрук притащил тазик с окровавленным тряпьём. Но рубашка моя уже была и без того заляпана сочившейся из разбитой губы и брови. Рубаху на мне ловко порвали в нескольких местах, и через пять минут я выглядел так, словно меня действительно несколько часов «ломали» отмороженные особисты.

«Батя», покачав головой, произнес:

— Ну и рожа у тебя…

«Шарапов[1]», - мысленно добавил я на автомате.

— Теперь главное, чтобы Вебер тоже поверил, — отозвался я уже вслух, прикоснувшись пальцами к распухшей губе.

Егор Фомич встал, подошел ко мне вплотную и внимательно оглядел.

— Готов, «Мастер огня»? – спросил он, оставшись довольным от увиденного.

— Готов! – У меня не было ни капли сомнений.

— В общем, Коля, - он положил руку мне на плечо, - ты должен стонать, бредить, жаловаться и на чём свет нас всех проклинать. Скажешь, что тебя заставляли подписать признание, что ты немецкий шпион, и всё такое прочее… Ты умный парень, знаешь, как и что сказать. Не забудь сообщить, что красным комиссарам все равно — они расстреляют тебя завтра или послезавтра. Вебер должен понять, что нам плевать на доказательства, что нам нужны «козлы отпущения» и «галочки» для отчетов.

— Я всё понял, товарищ полковой комиссар.

— Если он заговорит, - подключился и Фёдор Игнатьевич, - если предложит бежать или еще что-то — поддерживай игру. Вытягивай как можно больше информации. Куда бежать? Кто встретить? Что нужно будет делать? Ну… удачи, тебе, Николай. Знаю, что могу на тебя положиться. И... прости за разбитое лицо.

— Ничего, товарищ полковой комиссар, — криво улыбнулся я, и из разбитой губы снова потекла кровь. — На войне как на войне.

— Конвой! – заорал батальонный комиссар. — Увести!

Дверь открылась, и двое крепких бойцов, появившихся в блиндаже, взяли меня под руки. Как только меня вывели из штабного блиндажа, я тут же повис у них на руках – для пущей убедительности. Утренний воздух ударил в лицо прохладой и запахом сосны, но мне было не до природы. Адреналин снова начал закипать в крови.

Меня притащили к той самой землянке, где я сидел вчерашним днём. Часовой открыл тяжелую дверь. Внутри было темно, рассвет только-только разгонял утренний полумрак, но я заметил гауптманна Вебера, он же «сапер Еремеев», валяющегося на нарах.

Он поднял голову, когда меня грубо толкнули внутрь, и я тяжело рухнул на земляной пол, издав тихий, хрипящий стон. Дверь захлопнулась, мы остались вдвоем. Я лежал, не шевелясь, уткнувшись лицом в землю, и ждал. Ждал, когда Вебера проймёт, и он, наконец, начнёт меня расспрашивать.

Едва дверь захлопнулась, гауптманн соскочил с нар и оказался рядом со мной. Он опустился на колени и тронул меня за плечо. Ну что, понеслась душа в рай?

— Братишка! — выдохнул он мне в ухо, и я услышал в его голосе неподдельную тревогу. — Ты живой, а? Чего они с тобой сотворили, изверги?

Он осторожно, почти бережно, перевернул меня на спину. Вид у меня, надо признать, был тот ещё. Филипчук со своим «визажем» постарался на славу: губа распухла, из разбитой брови всё еще подтекала кровь. А разорванная рубаха на груди была буквально пропитана тёмными бурыми пятнами.

— П-помоги... — простонал я, стараясь, чтобы голос дрожал и срывался. — Вдохнуть нормально не могу...

Вебер тут же подхватил меня под мышки и помог сесть, прислонив спиной к бревенчатой стене.

— Сейчас-сейчас, браток, — бормотал он, суетясь вокруг меня. — Сейчас я тебе помогу... Ты держись, слышишь? Не вырубайся! – слегка тряхнул он меня, когда я закатил глаза. - Держись!

— Не… могу… Плохо… мне… - Продолжал я отыгрывать свою роль.

— Слушай... — тихо произнёс гауптманн, наклонившись ко мне так близко, что я чувствовал его дыхание. — Слушай меня, старичок. Ты слышишь меня? – И он опять меня слегка тряхнул.

— С-слышу... — выдохнул я, старательно имитируя человека, которому каждое слово даётся с трудом.

— Что с тобой? — Его голос стал ещё тише, почти шёпотом. — Почему тебя так избили? Что им нужно было от тебя? А с бойцами Матвеича что? – Как из рога изобилия посыпались на меня вопросы диверсанта.

Я медленно, с видимым усилием, произнёс:

— С Матвеичем… всё… хорошо, как и с его… бойцами… Повезло… А мне, похоже, нет… Особисты не поверили… Били… Долго и больно били…

— И... — Вебер непроизвольно сглотнул, похоже, его начало постепенно пронимать. — И что они хотели?

— Чтобы я... — Я сделал продолжительную паузу – мне ж хреново, твою медь. — Чтобы я подписал... что я шпион. Немецкий.

— И ты... подписал?

— Не сразу… а к-куда денешься... — хрипло выдохнул я. — Иначе били бы еще… Они мне не верили… всему, что я рассказал – не верили... Им всё равно... Им главное перед начальством выслужиться, что они предателей-диверсантов ловят... А кто ты на самом деле – им плевать... Похоже, расстреляют меня не сегодня-завтра…

— Вот суки! — выругался он. — Нет простому солдату житья от этих комиссаров. Этак и меня они под пулю подведут.

— И тебя могут, браток... Мы же вместе… из окружения выходили... Значит, и ты... того... такой же… как я…

Вебер вскочил на ноги и начал нервно шагать по тесной землянке — три шага в одну сторону, три в другую. Больше тут не разгуляешься. Я наблюдал за ним краем глаза, стараясь не шевелиться — изображать полумертвого надо было до победного конца.

Он резко остановился и повернулся ко мне. Стало ясно – фриц поверил, что загнан в угол и нужно срочно принимать решение. Однако в его глазах, против моего ожидания, совершенно не было паники — там присутствовал лишь лихорадочный и отчаянный блеск.

— Слушай меня, братишка, — произнёс он быстро, тихо и очень серьёзно, присев рядом со мной на корточки. — Ты жить хочешь?

[1]На самом деле фразы «Ну и рожа у тебя, Шарапов!» в фильме Станислава Говорухина «Место встречи изменить нельзя» не существует — Жеглов говорит: «Ну и рожа у тебя, Володя!» и «Ну и видок у тебя, Шарапов».

— Слушай меня, братишка, — произнёс гауптманн быстро, тихо и очень серьёзно, присев рядом со мной на корточки. — Ты жить хочешь?

Вот оно! Сейчас главное не спугнуть и не наделать ошибок – опыта агентской работы у меня не было, да и актёр из меня, наверное, так себе. Никогда себя в подобном амплуа не пробовал. Не доводилось как-то.