– Давайте, товарищ бригадный комиссар, – произнёс я.

Колесников молча кивнул. Потом взял со стола карандаш и повернулся к карте.

– Тогда давай, показывай, где, по‑твоему, немцы нанесут удар?

Я поднялся и подошёл к карте, висевшей на бревенчатой стене блиндажа. Мой взгляд скользнул по знакомым линиям дорог, рек и населённых пунктов. В голове чётко всплыли совсем другие карты – те, что я изучал в учебниках истории в своём будущем. Карты Смоленского сражения и Рославльского котла, трагедию которого я знал наизусть.

– Сейчас наша армия наступает на запад, к Смоленску, – начал я, ткнув пальцем в точку, где шли тяжелейшие бои. – Командование ставит задачу деблокировать наши окружённые части. Армия бьёт широким фронтом, коммуникации растянуты. У нас три дивизии? Так?

Колесников нахмурился, подавшись вперёд и вонзившись взглядом в карту:

– Так. Но мы проломим…

– Нет, – жёстко ответил я. – Мы уже увязли. Признайте, товарищ бригадный комиссар: наступление ведётся широким фронтом, связь между дивизиями слабая, тылы растянуты. А Гудериан просто дал нам выдохнуться.

Я провёл пальцем по карте, стараясь как можно точнее показать направление ударов.

– Вебер ставил задачи своей группе, опираясь на конкретный план командования вермахта. Первое августа – начало генерального наступления. Пока мы рвёмся на запад, Гудериан скрытно стягивает против нашей армии мощный кулак из девяти дивизий, товарищ бригадный комиссар!

– Девять дивизий против наших трёх… – выдохнул бригадный комиссар, медленно откидываясь на спинку стула. Его лицо окаменело.

– Именно. Первое августа – они переходят в наступление, нанося удары по нашим флангам. Двадцать четвёртый мотокорпус ударит с запада, из района Кричева – танками Моделя и Лангермана. Девятый армейский корпус пехоты пойдёт с севера, вдоль шоссе Смоленск – Рославль. Фронт будет прорван мгновенно. А связь штаба с дивизиями и с соседней тринадцатой армией окажется парализована немецкой авиацией и силами радиоподавления.

Я сделал паузу, наблюдая перед внутренним взором горящую технику и тысячи обречённых бойцов, которые никогда не вернутся домой.

– Затем танки четвёртой танковой дивизии устремятся к Рославлю, обходя нашу армию с юга. А наши части будут продолжать вести тяжёлые бои на передовой, не зная, что в их глубоком тылу уже хозяйничают немецкие танки. Попытки развернуть войска для обороны провалятся.

Лицо Колесникова совершенно окаменело. Он тяжело сглотнул, не сводя глаз с карты, но перебивать меня не стал.

– Кольцо окружения должно сомкнуться севернее и восточнее города. Наша армия окажется в котле. Без снабжения. Без путей отхода. Без управления.

– А дальше? – хрипло спросил бригадный комиссар.

– А дальше… – Я тоже помолчал, переводя дыхание. – Дальше наши окружённые дивизии распадутся на отдельные группы. Будут пытаться прорваться на восток, в направлении Десны и Кирова. Без единого управления, без боеприпасов, без горючего… Да что я вам рассказываю, товарищ бригадный комиссар, вы это можете представить не хуже моего…

Колесников закрыл глаза. Его руки лежали на столе, пальцы были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.

– Откуда у тебя такие подробности? – тихо произнёс он. – Разведка фронта об этом молчит. Ставка верит в наше наступление…

– Я сопоставил разрозненные сведения, полученные во время внедрения в диверсионную сеть гауптмана Вебера. Он ставил задачи своей группе строго под этот план. Перед наступлением – подрыв заправочных пунктов, чтобы наша техника встала. За двенадцать часов до удара – повреждение кабеля правительственной ВЧ‑связи, чтобы ваш штаб остался слепым и глухим. А ещё – сохранить мост через Остёр от подрыва нашими войсками. Чтобы немецкие танки хлынули через него без задержки. И ночное целеуказание для бомбардировщиков по уцелевшим узлам обороны.

Я смотрел на комиссара и видел, как до него доходит весь ужас ситуации. Колесников долго молчал. Потом он тяжело провёл ладонью по лицу и повернулся ко мне.

– Если ты прав, Николай… – тихо произнёс он. – То через неделю фронт на этом участке просто перестанет существовать. Это будет катастрофа не армейского, а фронтового масштаба. Путь на Брянск и Москву будет открыт. А Гудериан обеспечит свой правый фланг для поворота на Киев.

– Я прав, товарищ бригадный комиссар, – кивнул я. – Ручаюсь за эти сведения головой. Но время ещё есть…

Колесников тяжело поднялся из‑за стола, размял затёкшую шею и посмотрел на меня долгим, усталым взглядом.

– Ладно, Николай, – произнёс он глухо, – ступай пока. Баевский тебя проводит до столовой – поешь, как следует. А потом вместе с корреспондентами отправляйся в часть, на прежнее место. До моего особого распоряжения.

– Есть, товарищ бригадный комиссар!

– И вот ещё что, – Колесников немного помедлил, глядя на меня, а затем поднялся и протянул мне руку. – Спасибо тебе, Коля. За всё! От души! И за мост, и за диверсантов, и за то, что ты сейчас мне рассказал. Не побоялся… Не знаю, что будет дальше, и поверят ли нам в Ставке. Но если у нас есть хоть один шанс сохранить армию, мы его с товарищем командармом его обязательно используем на полную катушку. Понял?

– Понял, товарищ бригадный комиссар.

– Вот и молодец. Иди ешь, отдыхай. Завтра у нас всех будет тяжёлый день.

Я отдал честь, прикоснувшись пальцами к пилотке, и вышел из блиндажа. Младший политрук Баевский уже ждал снаружи, переминаясь с ноги на ногу.

– Идёмте, товарищ старший сержант, – бодро произнёс он. – Тут недалеко – метров двести. А наша полевая кухня, я вам скажу – предмет настоящей гордости! Повар у нас, дядя Гриша, ещё с Халхин‑Гола бойцов кормит. Говорят, сам Жуков его щи хлебал, да нахваливал.

Я усмехнулся. Ну, конечно, повар самого Жукова кормил, а банщик самого Будённого, да Ворошилова парил. Рыбак рыбака, как говорится… Мы двинулись по тропинке, петлявшей между деревьев, и вскоре вышли к полевой кухне.

Столовая – это, конечно, было громко сказано – просто большая брезентовка, натянутая между соснами вместо крыши, под которой стояли длинные сколоченные из необструганных досок столы и такие же лавки.

В углу дымилась полевая кухня на колёсах, из трубы которой валил сизый дым, и вокруг которой хлопотал огромный, как медведь, красноармеец в белоснежном фартуке поверх гимнастёрки. А запах… Запах просто сводил с ума. У меня желудок заурчал так громко, что мне даже неловко стало. Когда я последний раз нормально ел?

– Садитесь, товарищ старший сержант, – произнес повар, заметивший наше с Баевским появление и указал на свободный стол. – Сейчас всё принесу.

За дальним концом стола я заметил корреспондентов – Ветрова и Круглова, уже доедающих свои пайки.

– А, вот и наш герой! – воскликнул Ветров, завидев меня, и помахал рукой. – Идите сюда, Николай! Присоединяйтесь!

Я подошёл, уселся, а повар поставил передо мной дымящуюся миску с кашей, кусок чёрного хлеба и кружку с чаем. Каша была гречневая – густая, рассыпчатая, с крупными кусками тушёнки.

– Каша здесь превосходная! – произнёс Ветров.

– Сейчас и оценим, – улыбнулся я, зачерпывая кашу ложкой.

Гречка была бесподобной – просто таяла во рту, мясо было мягким, хлеб – грубоватым, но свежим, с хрустящей корочкой. Я ел и просто наслаждался этой нехитрой пищей.

– Ну что, товарищи, – произнёс Баевский, когда я доел и выпил две кружки чая, – пора выдвигаться. Капитан Ким уже предупреждён, вас ждут в батальоне.

Он проводил нас до лесной дороги, где стояла полуторка – видавшая виды, с облупившейся краской и заплатками на тенте. Шофёр, молодой парнишка с веснушчатым носом, курил, прислонившись к капоту, и при виде нас мгновенно затушил папиросу.

– Ну, дальше сами, товарищи, – Баевский козырнул и хлопнул меня по плечу. – Счастливого пути!

– Спасибо, товарищ младший политрук, – кивнул я.