Баевский развернулся и зашагал обратно по тропинке. Мы же втроём забрались в кузов. Круглов устроился на боковой скамье, бережно прижимая к себе футляр с камерой. Ветров сел напротив, прижав блокнот к груди. Я примостился рядом, прислонившись спиной к борту.

Мотор чихнул, закашлялся, но всё‑таки завёлся. Полуторка дёрнулась, заскрежетала и покатила по лесной дороге, подпрыгивая на колдобинах и ныряя в ямы. Ветви хлестали по тенту, пахло лесом, выхлопом и дорожной пылью. Ехали мы недолго – минут сорок.

Сначала по лесу, затем он начал редеть, и в просветах между стволами я увидел поле – огромное, сплошь перепаханное воронками.

– Вот тут пару дней назад фрицы пытались прорваться! – крикнул шофёр из кабины, высунувшись в окошко и кивнув в сторону поля. – Три атаки отбили, а потом вообще их отбросили.

Я смотрел на проплывающую мимо истерзанную землю и молчал. Поле было усеяно подбитой техникой и мертвыми телами оккупантов. У обочины дороги, наполовину утонув в канаве, лежала перевёрнутая полуторка с развороченным кузовом, залитым чем‑то темным, и над этим пятном кружили мухи. Фотокорреспондент расчехлил свою камеру и сделал несколько снимков прямо на ходу.

Впереди показалась деревня – вернее, то, что от неё осталось. Половина изб была разрушена, крыши провалились, стены зияли чёрными провалами выбитых окон. Из уцелевших труб вился дымок – значит, кто‑то там ещё умудрился выжить.

Полуторка проскочила деревню и затормозила у самого её края. Перед нами, за околицей, начиналась линия обороны. Позиции родного батальона Коли располагались на пологом склоне, обращённом к западу. Слева, метрах в трёхстах, под укрытием хилой рощи, стояли пушки.

– Приехали! – крикнул шофёр, остановив полуторку.

Мы выбрались из кузова. Круглов спрыгнул первым, бережно придерживая «Лейку», висевшую у него на груди. Мы с Ветровым спрыгнули одновременно.

Первым, что бросалось в глаза, были окопы. Они тянулись вдоль всего склона – изломанной линией, с выступами и впадинами, с пулемётными гнёздами и ходами сообщения, укреплённые брёвнами и досками. Земля была свежей, тёмной и еще влажной – копали совсем недавно.

Заметив наше прибытие, из окопов и блиндажей – отовсюду потянулись бойцы. Все хотели посмотреть, кто там приехал. Все хотели со мной поздороваться, пожать руку. Меня обнимали, хлопали по плечам, ведь я, вернее Коля, превратился в настоящую легенду. Все хотели убедиться, что я вернулся, что я опять с ними. Они, похоже, верили, что со мною вместе они разнесут в пух и прах любого врага.

– Товарищ старший сержант, а кто это с вами? – Григорян указал на прибывших со мной корреспондентов.

– А это, Арам, товарищи из Москвы. Корреспонденты из «Правды».

– Прямо из «Правды»? – ахнул Григорян. – Той самой «Правды»?

– А вы, молодой человек, другую «Правду» знаете? – улыбнулся Ветров.

– А к нам вы какими судьбами? – не унимался Арам.

– Да вот про вашего товарища статью будем писать, – ответил корреспондент, указав на меня.

– Про нашего Кольку?

– Про вашего Кольку? – подтвердил, усмехнувшись, Ветров.

– Братцы! – заорал Григорян во всю глотку. – Тут про старшего сержанта Сиротинина из «Правды» писать приехали!

Народ одобрительно загудел, что, мол, давно пора! Пусть все знают, какой герой в их батальоне служит. Капитан Ким появился последним. Он вышел из блиндажа на шум, и когда он увидел меня, расплылся в широкой улыбке.

– Ну, здравствуй, герой, – произнёс он, подходя и пожимая мне руку. – Опять живой?

– Опять живой, товарищ капитан! Нашего брата артиллериста так просто не убить!

– Молодец. – Ким хлопнул меня по плечу и повернулся к корреспондентам, о приезде которых его предупредили заранее. – Товарищи корреспонденты, добро пожаловать! Проходите в мой блиндаж, я вас чаем напою.

– Нам бы сначала пушку посмотреть, – произнёс фотокорреспондент, – пока солнце не село.

– Пушку? – переспросил Ким. – Какую пушку?

– Точно такую же, как та, что под Сокольничами была. Есть у вас точно такая же?

– Есть, – ответил комбат.

– Тогда ведите скорее, товарищ капитан, – произнёс Круглов, поправляя «Лейку» на груди. – Времени совсем в обрез осталось.

Пушка стояла на огневой позиции, врытая в землю по самые станины и закрытая сверху маскировочной сетью. Бруствер, увеличенный за счет мешков с землёй, был обложен дёрном и прикрыт срубленными ветками.

В окопе, приготовленная к бою, стояла 45‑мм противотанковая пушка образца 1937 года. Это была легендарная «сорокапятка» времен Великой Отечественной. Выглядела пушка маленькой и несерьёзной, даже игрушечной по сравнению с более солидными орудиями, например, с 76‑мм стволом. Но такой вот малышкой было подбито немало вражеской техники в первые дни войны. Именно из неё Коля Сиротинин подбил одиннадцать танков.

– Вот она, красавица! – произнёс Ким, похлопывая по стволу пушки.

Я тоже подошёл к пушке и провёл ладонью по казённику. Металл был холодным, гладким, пахнущим оружейным маслом и сгоревшим порохом. Я чувствовал, как тело Коли реагирует на прикосновение к оружию – пальцы сами нашли замок, пробежались по затвору, погладили прицел. Я отлично представлял, как с ней обращаться – мышечная память Николая работала.

– Товарищ старший сержант, – произнёс Круглов, подходя ближе и прикидывая ракурс, – встаньте‑ка рядом с орудием. Вот так. Положите руку на ствол. А теперь посмотрите туда, – он махнул в сторону нейтральной полосы. – На запад.

Я встал, как он просил. Положил ладонь на ствол и посмотрел на запад, туда, где за полосой мёртвой земли находились позиции врага. Солнце било в глаза, и я прищурился.

– Отлично! – Круглов прижал «Лейку» к глазу. – Не шевелитесь!

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Три кадра подряд. Потом он обошёл меня, присел на корточки, снял снизу, с земли, чтобы пушка и я были на фоне неба. Щёлк. Потом забрался на бруствер и снял сверху. Щёлк. Щёлк.

– Всё, – произнёс он наконец, удовлетворённо кивая. – Отличные кадры будут.

Ветров тем временем раскрыл блокнот на чистой странице, взял карандаш на изготовку и повернулся к Киму:

– Товарищ капитан, а можно мне пару слов с вами? Для статьи. Вы ведь были рядом с Николаем в том бою?

Ким усмехнулся, поправил повязку на раненой руке и присел на ящик из‑под снарядов.

– Был, – кивнул он. – Первые две машины мы подбили вместе. Коля – наводчик, я – подавал. А потом фрицы начали утюжить позицию из миномётов. Меня зацепило осколком – лоб рассекло, плечо распотрошило. Коля меня перевязал, как мог, и я ушёл. А он остался… Остался несмотря на то, что мог уйти вместе со мной – поставленная задача была выполнена. Немцы застряли.

– Почему не ушёл? – спросил Ветров, строча в блокнот.

Ким посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула гордость.

– Потому что в ящиках оставались снаряды, а немцы могли освободить дорогу. Коля мне сказал: «Товарищ капитан, рана серьёзная – вы идите. А я ещё пару снарядиков воткну фрицам и вас догоню». А он… два с половиной часа. Один. Против целой колонны.

Ветров замер, не отрывая карандаша от блокнота.

– Товарищ капитан, – произнёс Ветров, – а что вы почувствовали, когда узнали, что Николай жив?

Ким помолчал. Посмотрел на меня. Потом на пушку. Потом снова на меня.

– Не поверил, – честно ответил он. – Мы его уже похоронили. А потом – вот он. Стоит передо мной. Живой. Чёрт возьми, живой… – Голос капитана дрогнул, и он отвернулся, делая вид, что поправляет повязку.

Ветров закрыл блокнот.

– Спасибо, товарищ капитан, – тихо произнёс он. – Этого достаточно.

Солнце уже почти село, когда корреспонденты засобирались в обратную дорогу. Ветров сунул блокнот в нагрудный карман. Круглов бережно уложил «Лейку» в потёртый кожаный футляр, и мы пошли обратно, к ожидающей корреспондентов полуторке.

Провожали москвичей всей частью: бойцы‑артиллеристы выстроились вдоль обочины – кто стоял, кто сидел на бруствере окопа, кто прислонился к стволу пушки. Они махали руками, кричали что‑то вслед, некоторые даже свистели.