– Передавайте товарищам в Москве, что мы тут держимся! – крикнул кто‑то из бойцов.

– И что фрица бьём! – добавил другой.

– Напишете про нас, товарищи корреспонденты! – донёсся чей‑то молодой голос. – Про всех нас напишете!

Ветров повернулся к солдатам, прижал руку к груди и крикнул в ответ:

– Напишу! Про всех напишу, товарищи! Каждый ваш подвиг страна узнает!

Круглов вскинул фотоаппарат и запечатлел всю роту, стоящую вдоль дороги, машущую им вслед поднятыми руками на фоне закатного неба. Корреспонденты забрались в кузов. Ветров помахал рукой, Круглов козырнул.

Грузовик чихнул и, постепенно разгоняясь, покатил по разбитой фронтовой дороге. Бойцы ещё долго стояли, глядя ей вслед, а затем неохотно потянулись к своим позициям – никаких «развлечений» на сегодня больше не планировалось.

– Коля! – окликнул меня Серёга Петренко, подойдя ближе. – Пойдём, покажу, где сейчас ночуем. Правда, из нашего расчёта остался только я…

– Пусть земля им пухом, – произнес я, – стащив с головы пилотку. – Отличные парни были. Но мы еще за них отмстим, Серёг!

Петренко повёл меня к деревне, вернее, к тому, что от неё осталось. Деревушка была небольшой, домов на пятнадцать‑двадцать. Половина изб стояла целой, хоть и с выбитыми стёклами, и просевшими крышами.

– Тут мы и квартируем, – пояснил Серёга, указав на одно из уцелевших строений.

Мы подошли к избе. Серёга толкнул дверь – та скрипнула и распахнулась. Внутри пахло старым деревом и портянками – неизменным армейским ароматом. Ну, куда без него? Бойцы, те, кто не был задействован вечером в нарядах, расположились прямо на полу – вповалку, бок о бок, используя любую возможность выспаться.

– Вот здесь и ложись, – произнёс Серёга, – у окна. Есть хочешь?

Я покачал головой.

– Не, Серёга, спасибо! Я на генеральской кухне сегодня от пуза наелся.

– Генеральская кухня, говоришь? – усмехнулся Серёга. – Ну, тогда понятно…

Не успел я оглядеться, как в дверь просунулась голова Григоряна.

– Товарищ старший сержант! – произнёс он запыхавшись. – Комбат вызывает!

Ким ждал меня в своем блиндаже, разложив перед собой карту.

– Проходи, Коля, – произнёс он, жестом приглашая меня садиться. – До утра ждать не стоит – там фриц опять попрёт – будет не до того.

Я уселся, чувствуя, как после долгого дня гудят ноги. Ким ткнул пальцем в карту.

– Смотри, – начал он без предисловий. – Мы сейчас вот здесь, у деревни… Передний край проходит по вот этой высотке, – палец скользнул к западу. – За ней – нейтральная полоса, а дальше – немцы. Сидят тихо, сволочи, не высовываются уже вторые сутки! Добром это не кончится!

– Логично, – коротко произнёс я.

– Так что завтра могут навалиться.

Я молча кивнул, переваривая услышанное.

– Теперь про твой расчёт… – Батяня запнулся, и я увидел, как на его лице мелькнула тень. – Из него остался только один человек.

– Серёга, – тихо произнёс я. – Я знаю…

– Да, выжил один Петренко, – подтвердил Ким. – Ранение лёгкое – в строй вернулся почти сразу… А вот остальные…

Повисла тяжёлая пауза. Чувства Коли захлестнули меня в очередной раз, я, как мог, постарался с ними справиться.

– Я назначил тебе новый расчёт, – произнёс Ким, нарушая молчание. – Из других расчетов – потери у нас большие. А пока запомни: командиром орудия и наводчиком будешь сам. Заряжающим – Петренко. Подносчиком – красноармеец Фомин, совсем пацан, но толковый. Ездовым[1] – Зайцев, мужик крепкий, бывший колхозник. Я уже всех предупредил, что сегодня прибудет командир расчёта. Не подведи, Коля. Дай фрицам прикурить, как под Сокольничами!

– Не подведу, товарищ капитан! Сейчас же всё проверю.

– Убедись, что все в порядке. Ну, и с новыми подчинёнными познакомься.

– Есть, товарищ капитан.

– Тогда свободен, товарищ старший сержант!

Я поднялся и вышел. Ночь предстояла короткая, а завтра, возможно, снова в бой.

[1]Ездовой (или подносчик‑ездовой) в расчете «сорокопятки» – это боец, который отвечал за лошадей, передок (колесную тележку со снарядами) и маневренность пушки на марше.

В 1941 году, когда грузовиков не хватало, именно лошади были главной тягловой силой противотанковой артиллерии. Роль ездового была незаменимой и крайне опасной.

Обязанности ездового:

На марше: Он управлял запряжкой лошадей (для «сорокопятки» требовалась пара или четверка коней). Кони тянули за собой передок со снарядами, к которому цеплялась сама пушка. Ездовой должен был умело вести коней по бездорожью, грязи и укрывать колонну при налетах авиации.

При выходе на позицию: Ездовой подвозил пушку максимально близко к полю боя (насколько позволял рельеф и обстрел). По команде «К бою!» он быстро отцеплял пушку от передка и уводил коней в ближайшее укрытие (овраг, перелесок, за дома), чтобы их не скосило осколками.

В ходе боя: Оставив коней в безопасном месте под присмотром, ездовой часто бежал на огневую позицию и работал подносчиком снарядов или помогал разворачивать и перекатывать пушку за станины.

При отступлении или смене позиции: Это был самый критический момент. По сигналу командира ездовой на бешеной скорости вылетал из укрытия прямо под огонь, разворачивал коней, расчет цеплял пушку, и они уносились на новый рубеж. Если ездового или коней убивали, пушка становилась неподвижной мишенью и расчету приходилось бросать ее или тащить на себе.

Лошади панически боялись взрывов, свиста мин и вида танков. Удержать испуганную упряжку под артиллерийским обстрелом требовало от ездового невероятного мужества и физической силы. Кроме того, крупные животные были отличной мишенью. В первые месяцы войны из‑за гибели лошадей и ездовых Красная армия потеряла огромное количество «сорокопяток» просто потому, что их некому и не на чем было увезти при отступлении.

Я никак не мог уснуть, хотя вымотался сегодня за день неимоверно. Я лежал на полу в избе, которую нам отвели под постой, и смотрел в тёмный потолок. Рядом похрапывал Серёга Петренко, завернувшись в шинель. Фомин тоже лежал рядом, подложив под голову скатку.

А Зайцев остался ночевать рядом с лошадьми, размещёнными в уцелевшем сарае во дворе – сена там хватало, вот на нём он и устроился. Ночи стояли тёплые, так что ему так было привычно. До рассвета оставалось часа три, может, четыре. А мне отчего‑то казалось, что я лежу в избе уже целую вечность.

Я перевернулся на бок, половица подо мной громко скрипнула.

– Не спишь? – сонно пробормотал Серёга, не открывая глаз.

– Не спится.

– И мне, не особо… – Петренко перевернулся на спину и уставился в потолок. – Так, одним глазом кемарю…

Серёга замолчал. Мы лежали рядом в темноте, два друга, один из которых был не тем, кем казался, и слушали, как за окном стрекочут сверчки. Летняя ночь. Тёплая, мягкая, пахнущая зрелой травой и дымком костра. Даже не верилось, что через несколько часов многих из нас, возможно, уже не будет в живых.

Наконец я поднялся. Тихо, стараясь не скрипеть досками – лежать больше без сна я не мог.

– Ты куда? – шёпотом спросил Серёга.

– Пройдусь к орудию… Проверить хочу кой‑чего.

– Я с тобой.

– Спи. Утром надо быть свежим.

– Хрена там, – Серёга тоже сел. – Я тоже не усну. Пойдём вместе.

Мы осторожно выскользнули из избы, и летняя ночь обняла нас благословенной прохладой – после душного дома, пропахшего крепким мужским духом и портянками, воздух казался свежим и благоухающим.

Мы шли по тропинке к позициям по мокрой от росы траве. Я остановился у нашей сорокапятки и провёл ладонью по стволу. Но на холодном металле выступили капли влаги, сбегающие по стволу мелкими струйками.

– Всё в порядке? – спросил Серёга, подходя ближе.

– В порядке.

Мы сели у бруствера, привалившись спинами к мешкам с землёй. Серёга достал из кармана папиросы, протянул мне. Я взял, прикурили мы от одной спички, прикрывая огонёк ладонями от свежего ветра. Посидели молча, попыхивая цигарками и пуская дым в ночное звёздное небо.