– Коль, – произнёс Серёга после долгого молчания, – а ты правда веришь, что мы завтра выстоим?

– Верю, – ответил я. – А ты?

– А я не знаю, – честно сказал Серёга.

– Иди спать, Серёга, – произнёс я наконец. – Правда, подремли хоть немного.

– А ты?

– А я тут посидеть хочу. Подумать…

Серёга посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул, поднялся и пошёл обратно к избе. Я остался один. Я докурил папиросу, бросил окурок, раздавил его каблуком и снова провёл ладонью по стволу пушки.

– Ну что, красавица, – прошептал я, – поработаем завтра?

Пушка молчала, говорить она будет завтра. Я откинулся на мешки, уставившись в ночное небо, постепенно светлеющее на востоке. Звёзды гасли одна за другой, словно их кто‑то задувал, как свечи.

Рассвет пришёл незаметно и притащил с собой туман. Густой, белый и плотный. Он лениво полз, словно пушистым одеялом накрывая собой всё вокруг. С его приходом на позициях стало ещё тише. Тишина даже начала давить на барабанные перепонки хуже любого шума.

Я прислушался – даже птицы не пели, словно понимали, что сегодня здесь будет не до песен. Я поднялся на ноги и осмотрелся – ничего. Только густой туман со всех сторон стоял белой непроглядной стеной. Только ветер изредка таскал клочья тумана с места на место, и мне казалось, что там, в белой мгле, кто‑то движется. Но это была только игра тумана.

– Коль? – тихо произнёс Серёга, неожиданно возникший рядом. Похоже, он так и не уснул. Я видел это по его глазам – тёмным, ввалившимся, с красными прожилками. – Как думаешь, сегодня попрут?

– Могут, – ответил я.

Серёга кивнул и снова уставился в туман. Так мы и стояли молча, вглядываясь в белую мглу, когда со стороны деревни послышался негромкий топот и приглушённое позвякивание. Я обернулся – по тропинке к позиции шли двое моих новых бойцов. Фомин, чуть сгорбившись, нёс два котелка, прижимая их к груди, а Зайцев шагал следом, держа в каждой руке ещё по котелку, а под мышкой – завёрнутый в чистую тряпицу хлеб.

– Товарищ старший сержант, завтрак! – негромко произнёс Фомин, поравнявшись с нами. Лицо у пацана было сонное, глаза красные – видно, тоже толком не спал. Но держался бодро, старался.

– Молодцы, ребятки! – Серёга оживился, потёр ладони друг о друга, затем забирая лишние котелки из рук бойцов. – Раньше всех к кухне прорвались?

– Старшина Ваня‑повар распорядился накормить первыми расчёт героического командира, – с гордостью ответил паренёк. – Так что «кушать подано», товарищ командир!

Я присел на ящик из‑под снарядов и взял котелок. Крышка была горячая, обжигала пальцы. Под ней дымилась густая пшённая каша с маслом, которое блестело на поверхности. Рядом Зайцев положил на бруствер хлеб.

– Садитесь, братцы, – произнёс я. – Пока тихо – ешьте. Потом будет некогда.

Мы расселись кто где. Серёга пристроился рядом со мной на ящике, Фомин сел на мешок с песком, а Зайцев устроился рядом с ним, положив котелок на колено. Ели молча, неторопливо, никто не разговаривал за едой. Слышалось только мерное позвякивание ложек о стенки котелков.

Каша была горячей, густой и сытной. Фомин доел первым, выскреб ложкой стенки котелка дочиста и вытер рот рукавом. Вскоре доели и все остальные. После завтрака мы принялись за работу. Я проверил прицел – всё в норме. Серёга осмотрел затвор, открыл и закрыл его несколько раз, проверяя ход.

Механизм работал как часы – плавно, без заеданий. Фомин пересчитал снаряды в ящиках – и разложил их так, чтобы в бою не путаться – отдельно бронебойные, осколочные и дымовые.

Зайцев проверил станины, затем осмотрел колёса, проверяя, не заедают ли. Колёса крутились свободно, резина была целая. Я прильнул к прицелу, наводя его на нейтральную полосу. Туман всё ещё висел густой и плотный, но кое‑где уже начал редеть – солнце поднималось, и его лучи пробивались сквозь белую пелену, окрашивая её в бледно‑розовый цвет. Видимость была паршивая – метров двести, не больше.

– Орудие готово к бою, товарищ старший сержант, – доложил Серёга, вытирая руки о промасленную ветошь. – Можно работать.

– Молодцы, – кивнул я. – Теперь ждём.

Мы снова расселись у бруствера. Зайцев достал из кармана самокрутку и закурил, прикрывая огонёк ладонью. Фомин сидел, обхватив колени руками, и смотрел в туман широко раскрытыми глазами. Серёга крутил в пальцах незажжённую папиросу, но не курил.

Прошло минут двадцать. Может, полчаса. Туман постепенно редел, клочья его поднимались к небу, таяли, растворялись в утреннем свете. Нейтральная полоса начала проступать из белой мглы – перепаханная взрывами земля, воронки, остатки подбитой техники.

А потом мне послышался какой‑то гул. Сначала я подумал, что показалось. Но нет, гул действительно слышался, и он приближался. Зайцев на бруствере перестал курить. Вытащил цигарку изо рта и посмотрел на меня.

– Слышишь, командир? – хрипло спросил он.

Я кивнул. Похоже, начинается.

– Слышу, – коротко ответил я. – Всем в укрытие! Сейчас вдарят!

Первый снаряд разорвался метрах в трёхстах правее нашей позиции. Я не увидел вспышки – только чёрный фонтан земли, взметнувшийся над бруствером соседнего окопа. А через долю секунды докатился звук – тяжёлый, раскатистый, от которого заложило уши, сжалось всё внутри и дрогнула земля.

Затем грянул второй, третий, четвёртый. Снаряды падали и падали. Небо над нами наполнилось нарастающим свистом, от которого хотелось ввинтиться поглубже в окоп. Земля тряслась непрерывно, как в лихорадке.

– Лежать! Не высовываться! – крикнул я, увидев, что Фомин неожиданно метнулся куда‑то. – И каску надень, дурень!

Нет, парень не паниковал и не трясся. Двигался быстро, чётко, как человек, который уже знает, что делать. После моего окрика Фомин нырнул в какую‑то щель и прижался спиной к стенке окопа, обхватив голову руками. Через мгновение он напялил каску на голову. А снаряды всё падали, падали и падали.

БУМ! БУМ! БУМ! – Тяжёлые разрывы. Сто пятьдесят миллиметров, гаубицы, – подсказывала память Коли. Снаряды рвались где‑то позади, за второй линией окопов, и до нас долетало лишь раскатистое эхо. Но земля основательно содрогалась – каждый разрыв, как удар кулаком в живот.

Бах‑бах‑бах – а вот это пошли в ход миномёты. Восемьдесят один миллиметр. Характерный хлопок – негромкий, почти «мягкий», и свист мины короткий, визгливый. Но мин, сука, много. Просто дохренища! И вдруг – свист. Совершенно другой. Не похожий ни на гаубичный, ни на миномётный. Протяжный, нарастающий, многоголосый. Я знал этот звук – память Коли знала: «Небельверферы» – реактивные миномёты.

Залп противника сплошной стеной обрушился на передний край. Земля задрожала и буквально вскипела разрывами. Воздух, наполненный дымом и визгом осколков, буквально рвался от обилия падающих с неба мин. Фомин нервно дёрнулся от близкого разрыва, окатившего нас землёй и камнями, и рухнул плашмя на дно окопа. Через секунду он уже лежал неподвижно, вжавшись во влажную землю.

Молодец, не запаниковал. Просто лежал и ждал, когда это кончится. Залп «Небельверферов» повторился. И ещё раз. Каждый раз – как удар молота по наковальне. Земля стонала. Бруствер нашего окопа содрогался с каждым близким разрывом, комья земли сыпались за шиворот, в глаза, в рот. Я плевался и тёр лицо рукавом.

Рядом прямым попаданием подбили орудие. Снаряд угодил прямо в пушку – покорёжил её и раскидал расчёт. Я на мгновение высунулся из окопа, чтобы оценить, могу ли я помочь нашим соседям. Но по виду изувеченных тел сразу понял – здесь без вариантов. Простите, ребятки, земля вам пухом!

Серёга с немым вопросом в глазах приподнял голову. Я мрачно ответил:

– Лежи – там некому помогать! Лучше не высовывайся!

Он послушался, упал обратно и прижался к земле.

Обстрел продолжался. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Мины сыпались, снаряды рвались, земля тряслась. Казалось, что это никогда не кончится, и что мы будем лежать здесь вечно, вжимаясь в дно окопа.