– Они на прежнем месте, ваше благородие, – отозвался старик. – Я постарался сделать всё по‑старому.

– Спасибо, Савелий, – старик кивнул и двинулся к двери.

Я зашёл в свою комнату, в которой ночевал с момента переезда в особняк барона. Снял пиджак, повесил его на спинку кресла. Разделся, усевшись на край кровати. Достал из кармана пиджака брошюру Деникина, которую дал мне старый барон.

«Мировые события и русский вопрос». Париж, тысяча девятьсот тридцать девятый год.

Я открыл брошюру и начал читать. Деникин писал о том, что нельзя смешивать СССР с Россией, советскую власть с русским народом, палача с жертвой. Что война должна вестись не против России, а исключительно для свержения большевизма.

Он предупреждал: если немцы будут воевать против России с целью её раздела – русский народ воспримет такую войну не иначе, как Отечественную. И тогда немцы проиграют.

Неожиданно для себя, я увлёкся изысканиями этого царского генерала, и с каждой страницей моё уважение к этому человеку росло. Стоило признать, что Деникин был прав во многом. Он видел правду, которую не хотели видеть многие его соратники в эмиграции ещё до самого нападения Рейха на СССР. Он понимал, что немцы, использовав в полной мере русских эмигрантов, потом обязательно уничтожат и их.

Но особенно меня поразили другие его слова, с которыми Деникин выступал на каком‑то публичном докладе – кто‑то из белоэмигрантов заявил, что стоит только гитлеровским дивизиям хлынуть через советскую границу, как Красная Армия обязательно побежит.

И тогда Деникин, по свидетельству очевидцев, патетически воскликнул: «А может, не побежит! Нет, не побежит. Храбро отстоит русскую землю…» Я замер, перечитывая эти строки. Деникин – белогвардейский генерал, враг советской власти, человек, который воевал против красных в Гражданскую – и тот признавал стойкость Красной армии.

Он, как никто другой, понимал, что русский солдат, какой бы власти он ни служил, будет драться за свою землю до конца. Что он не побежит. Что он отстоит страну.

А я ведь сам был этим солдатом. Я стоял в том самом строю Красной армии, который Деникин предвидел ещё в тридцатые годы. Я уже видел, как наши ребята стояли насмерть… И я уже сам наряду с ними стоял в этом строю.

Я закрыл брошюру и отложил её на тумбочку рядом с лампой. И задумался: какая сложная эта штука – правда. Ведь у каждого она своя. И каждый считает свою правду – единственно верной.

Своя правда есть у Вебера, у Савелия и у Макса. В какой‑то мере они схожи. Это правда людей, которые в силу обстоятельств оказались «между двух огней». И я их вполне понимаю. И даже могу посочувствовать. Но их правда – это правда тупика. Они не могут понять, что мир весьма сильно изменился, и возврата к прошлому не будет.

А моя правда? Какая она? Я – человек из будущего. Я знаю, что через четыре года Красная армия даже без моей помощи возьмёт Берлин, что Гитлер застрелится в своём бункере, и что Советский Союз победит, ценой двадцати семи миллионов жизней.

Но я так же и знаю, что будет потом: холодная война, развал Союза, лихие девяностые, и что моя родная страна снова окажется на грани. Я знаю слишком много. И сейчас мне кажется, что это знание – не дар, а проклятие. Я знаю, что многие из тех, кто сейчас сражается с немцами плечом к плечу, не доживут до Победы.

Они лягут под Смоленском, под Вязьмой, под Москвой. Но они сами этого не знают. Они уже мертвы для меня… И что мне прикажете делать с этим знанием? Хотя, я уже сделал – вспомнил я про командарма Качалова, который тоже должен был умереть несколько дней назад. Но он был жив, как и большая часть его армии, не попавшей в котёл.

Так что я не имею права отстраниться, затаиться, предоставив истории идти, как ей заблагорассудится. Моя правда – она самая простая. И, может быть, поэтому самая трудная – я должен защитить свою землю, своих людей, своё будущее, которое ещё только должно случиться. И я постараюсь сделать всё, чтобы оно стало хоть чуточку светлее.

[1] Русская освободительная армия (РОА, нем. Russische Befreiungsarmee) – название большинства коллаборационистских русских антисоветских частей и подразделений вермахта, преимущественно использовавшихся на уровне отдельных батальонов и рот, созданных руководством нацистской Германии из числа советских военнопленных и белоэмигрантов в 1942–1944 годах, во время Второй мировой войны, с ноября 1944 года также использовавшееся по отношению к одному из крупнейших коллаборационистских вооружённых формирований, которое действовало как Вооружённые силы Комитета освобождения народов России (КОНР).

Жизнь в оккупированном фрицами Рославле, несмотря ни на какие потрясения, текла своим чередом. По улицам города, среди руин и развалин, вместо советских военных патрулей теперь важно вышагивали патрули в мышиной форме вермахта. На каждом перекрёстке были оборудованы стрелковые точки с пулемётами, защищённые пирамидами из мешков с песком. На стенах домов болтались свежие приказы на немецком и русском, с угрозами расстрела за малейшее неповиновение.

Обычные люди, так и не сумевшие или не пожелавшие покинуть город вместе с отступающими войсками, жили теперь по новым правилам, установленным захватчиками. Комендантский час – с девяти вечера до четырёх утра. Выходишь после означенного времени – получишь пулю. Хранение оружия, радиоприёмников, да что там – даже велосипедов, которые приказали сдать в кратчайшие сроки, – всё это под страхом расстрела.

Регистрация бывших партийных работников, комсомольцев, евреев, сотрудников НКВД – тоже под страхом смерти. Людей насильно сгоняли на работы: разбирать завалы, чистить улицы, хоронить погибших. Платили за это мизерными пайками – так, чтобы не поумирали с голоду. С продовольствием в Рославле было туго.

Но в особняке баронов фон Вебер жизнь текла совсем иначе. Здесь, за высоким каменным забором с приведёнными в порядок коваными воротами, текла совершенно другая жизнь. В столовой постоянно пахло готовящейся едой, а запах свежей выпечки постоянно витал в особняке. Здесь не голодали, скорее, наоборот.

Фича, тем временем, окончательно освоился в своей новой роли. Предатель‑радист, который ещё неделю назад дрожал от страха при каждом шорохе, теперь ходил по особняку спокойно, уверенно. Я видел, как он изменился: исчезли нервозность и дёрганность, Фича стал уравновешенным и собранным, превратившись в идеального напарника.

Штемпель, напротив, нашёл себе совершенно иное занятие – теперь он ходил хвостом за Савелием, перенимая у старика всё хозяйские премудрости. Я видел, как они вместе обходили особняк: Савелий вышагивал впереди с побрякивая связкой с ключами, а Штемпель семенил за ним с блокнотом в руках, записывая каждое слово старика.

– Вот это, паря, – Савелий указывал на люстру в холле, – хрусталь чешский. Его надо протирать раз в неделю, не чаще. И только мягкой ветошью, иначе потускнеет и царапины пойдут.

Штемпель кивал, записывал:

– Понял, Савелий Лукич. Мягкой тряпкой. Раз в неделю.

– А вот эту мебель надо натирать воском раз в месяц. И следить, чтобы прислуга воск основательно втирала!

– Понял, Савелий Лукич, специальным воском раз в месяц.

Меня, откровенно говоря, забавляла эта картина. Соколов, ещё недавно занимавший довольно высокий пост в советской комендатуре и имевший майорское звание, теперь решил срочно переквалифицироваться в управляющего поместьем. Предатель искал тёплое местечко и, похоже, его нашёл.

Вопрос, надолго ли? Ибо спускать ему с рук измену Родине я не собирался.

Савелий, надо сказать, относился к этому с одобрением – заниматься особняком ему было уже тяжело. Вот он и учил Штемпеля, как правильно надо прислуживать новым хозяевам, чтобы со временем стать абсолютно незаменимым.

Старый барон постепенно подготавливал нас с Вебером и Фичей к выполнению новой миссии – рана Макса постепенно беспокоила его всё меньше и меньше. Однажды за ужином, когда фон Лангерман, посещавший дом Веберов с завидной регулярностью, уже удалился, Карл Фридрихович неожиданно произнёс, обращаясь ко мне: