Вышло так, как я и предполагал – он появился минут через десять после того, как я устроил на него засаду. Фриц бодро выскочил из леса, напряженно всматриваясь в темноту позади себя в ожидании погони. Но погони не было – я ждал его впереди.

Пропустив немца мимо, я не стал давать ему шанса, решив всадить в него из засады пару свинцовых сюрпризов. Можно было, конечно, попробовать взять его живым, но это несомненный риск, а рисковать я не собирался. Пусть сдохнет, тварь!

И я нажал на спуск, целясь в спину промелькнувшему мимо меня диверсанту. Дистанция – плёвая, даже в такой темноте с такого расстояния промахнуться было просто невозможно. «ТТ» коротко плюнул свинцом – сухие хлопки разорвали ночную тишину, и я уже мысленно видел, как пули входят в спину немца, сбивая его на землю.

Но произошло нечто невообразимое – этот гад как будто что‑то почувствовал ещё до того, как я спустил курок, и в последний момент резко дёрнулся в сторону. Фриц буквально «провалился» куда‑то вбок, всем телом уходя с линии огня. Его движение было просто нечеловечески быстрым.

Я даже не понял в первый момент, что вообще произошло. Пули просвистели там, где ещё мгновение назад была его спина, а сам диверсант, не останавливаясь ни на секунду, уже разворачивался ко мне, вскидывая автомат.

Я такого ещё не встречал в своей боевой практике. Уворачиваться от пуль, выпущенных практически в упор – это было что‑то из области фантастики.

Это даже рефлексом сложно было назвать – что‑то большее, какое‑то звериное, первобытное чутьё на опасность, которое у современных людей напрочь атрофировалось за ненадобностью. А у этого – было. Настоящий матерый волчара.

Но времени на «досужие восхищения» у меня не было: этот гад уже целился – я видел, как дуло его автомата развернулось в мою сторону, и увернуться от очереди в упор у меня вряд ли получится. Я вылетел из засады, как туго сжатая пружина, преодолевая разделяющие нас метры за какие‑то мгновения.

Фриц нажал на гашетку, но я, бросив «ТТ», уже вцепился руками в ствол его автомата, резко дёрнув наверх. Очередь прошла над моей головой, рассекая воздух и срывая кору с ближайшей сосны. Я даже почувствовал, как затрещали опаленные волосы от вырвавшихся из ствола пороховых газов.

Этот гад и здесь не растерялся – мгновенно отпустил автомат – понял, что тот бесполезен – и его правая рука метнулась к кобуре на поясе. Движение было отточенным, до автоматизма – я лишь успел заметить, как его пальцы легли на рукоять «Вальтера».

Но я ещё раньше уже потянулся рукой к голенищу сапога. Пальцы привычно нащупали знакомую рукоять засапожного ножа, который я приспособил ещё на базе Вебера. Одно короткое движение, и клинок оказался в руке. Немец был быстр, но с пистолетом он не успевал – я оказался быстрее.

Я дёрнул немца на себя, одновременно нанося удар ногой в колено – грубо, жёстко, точно в сустав. Фриц с хрипом рухнул на одно колено, так и не успев вытащить пистолет из кобуры. Но он не собирался сдаваться – его левая рука метнулась к моей шее, пытаясь ухватить за горло.

Я технично ушёл в сторону, и его пальцы лишь скользнули по моей потной и скользкой коже. Немец покачнулся, потеряв равновесие, и я коротко вогнал клинок ему в плечо. Рука диверсанта безвольно повисла. Но он не отступил – наоборот, рванулся вперёд, пытаясь ударить лбом в лицо.

Удар не получился, зато он сшиб меня своим весом. Мы рухнули на влажную землю и покатились по высокой траве. Нож я не выпустил, но пустить его в ход никак не получалось. Несмотря на рану, фриц оказался на редкость сильным. Он извернулся и таки вцепился мне в горло здоровой рукой.

Его железные пальцы едва не раздавили мне кадык, и тогда я сделал единственное, что мог – вонзил клинок ему в бок, под рёбра, целясь туда, где должно было быть сердце. Нож вошёл по самую рукоять. Тело немца дёрнулось – коротко и судорожно, пальцы разжались, соскальзывая с моей шеи, и он обмяк, тяжёлым грузом повиснув на мне.

Медленно вытащив клинок, я столкнул с себя его неподвижное тело и откатился в сторону, тяжело дыша.

– Здоровый оказался волчара… – прохрипел я, глядя на мёртвого немца.

Отдышавшись, я вытер нож о траву и вернул его обратно за голенище сапога. Потом спокойно обыскал тело диверсанта. Документов, естественно, не было – только какой‑то странный медальон на цепочке – не обычный армейский жетон, а что‑то другое, с витиеватым вензелем. Я сунул медальон в карман – разберёмся позже.

Потом я поднялся, ещё раз огляделся – вокруг было тихо, собрал оружие и отправился в обратный путь. Когда я вышел из леса на поляну, бой уже давно закончился. Тишина стояла неестественная, почти звенящая – только где‑то вдалеке ухал филин, да изредка доносились стоны раненых бойцов.

Воздух был густым от пороховой гари, крови и сырой земли. Я насчитал восемь тел убитых диверсантов, выложенных рядком, плечом к плечу. Трое сидели на земле, связанные по рукам и ногам, под надзором вооруженных автоматчиков Толоконникова.

Увидев меня, подполковник лишь коротко бросил:

– Догнал?

– Так точно, товарищ подполковник, – ответил я, подходя ближе, – ликвидировал.

Иванов внимательно посмотрел на меня, оценивающе оглядев порванный пиджак, на котором темнели свежие пятна крови – не моей, конечно.

– Сам цел? – спросил он коротко.

– Цел, товарищ подполковник. Обошлось.

– Молодец! – кивнул Иванов. – Значит, всех взяли. У нас здесь одиннадцать, и двенадцатый за тобой.

– Наших сколько? – тихо спросил я.

– Пятеро убитых… – с горечью произнёс Иванов, потемнев лицом. – Раненых – семь человек. Трое тяжёлых… Донесём живыми или нет – не знаю… – Иванов закрыл на мгновение глаза, словно пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами.

– Тяжёлый бой был, – тихо произнёс подошедший Толоконников. – Очень тяжёлый. Если бы не внезапность – всё могло быть гораздо хуже.

Пётр повернулся ко мне:

– Догнал беглеца?

– Догнал, – повторил я. – Пришлось с ним повозиться. Подготовка у него – я такого никогда не видел. Он от выстрела в упор увернуться сумел!

– Они все тут такими оказались, – кивнул Толоконников.

– Пётр, – произнёс Иванов, – срочно организуй эвакуацию раненых.

– Уже делаем! Сейчас парни носилки вырубят и понесут.

Иванов снова посмотрел на меня:

– Иди отдохни, Коля. Нам ещё решить надо, что Веберу рассказывать будешь.

Адреналин, который гнал меня сквозь чащу, начал медленно отступать, оставляя после себя ватную усталость.

– Отдыхай, Коля, – повторил Иванов, – позже поговорим.

Я отошел от поляны в сторону, к небольшому лесному ручью, пробивавшемуся между корней старой ели. Я жадно припал к этой живительной влаге. Вода в ручье была ледяной, зубы заломило, но пил и пил, не взирая на эти мелкие неудобства. Напившись вволю, я умылся, смывая пот, грязь и чужую кровь.

– Пушкарь… – раздался за спиной голос Фичи. – Живой, слава Богу!

Я обернулся. Радист стоял в нескольких шагах за спиной и буквально лучился от радости. Я мог его понять, ведь в случае моей гибели, ему пришлось бы в одиночку возвращаться к барону, либо отказаться от выполнения этой опасной миссии. Что тогда бы с ним случилось, я себе отлично представлял.

– Ты… ты его догнал? – Фича кивнул в сторону леса, откуда я вернулся.

– А то! – коротко бросил я. – Нельзя было его отпускать, сам понимаешь…

– Нельзя… – согласно повторил радист.

Фича тоже подошел к ручью, опустился на корточки и, набрав воды в пригоршню, сполоснул лицо. Я же достал из кармана пиджака тот странный медальон, который снял с шеи убитого диверсанта – тяжелый черный металл. На лицевой стороне был изображен стилизованный волчий череп, в пасти которого зажат меч, а по ободку шла вязь рун. На обороте – номер.

– Фича, – тихо позвал я. – Глянь. Знаешь, что это?

Радист поднял глаза, и его взгляд упал на медальон. Я видел, как зрачки его глаз расширились, а лицо окончательно потеряло последние краски. Он не стал брать медальон в руки, лишь отшатнулся, словно от ядовитой змеи.