Капитан, пошатываясь, ушел, а Коля остался. Вот только он не ушёл, выпустив по фашистам пару снарядов. Не ушёл и после - выпустив еще десяток - он бил по врагу два с половиной часа, пока не свалился, изрешечённый осколками у покорёженной станины своего орудия. докурив

— Совсем осатанел что ли, Федор Игнатьевич? - Капитан Ким решительно шагнул в землянку, подвинув плечом младшего политрука, всё так же стоявшего у входа. – Понимаю, работа нервная, так и у всех сейчас не сахар. Ты ж мне обещал просто с ним поговорить…

— Перегнул немного, Николай Андреевич… - признал особист, потирая затекшую шею. – По накатанной понесло – совсем отдохнуть некогда…

— Колька, черт живучий! – Кинулся ко мне комбат с распростёртыми объятиями, вернее с одной рукой – вторая у него почти не двигалась. Он стиснул меня здоровой рукой и выдохнул:

— А мы ведь с ребятами тебя уже похоронили… А он, вот он… Герой! Таких просто так не убьёшь…- Голос капитана прервался, мне даже показалось, что он шмыгнул носом.

— Товарищ капитан, а вы как здесь? – чтобы не стоять столбом и как-то поддержать разговор, спросил я.

Комбат меня отпустил и уселся на ящик рядом с комиссаром.

— Так остатки нашего 55-го полка сейчас к 6-ой стрелковой дивизии прикрепили, а она вон там, - он махнул рукой в одном, только ему известном направлении, - за березовой рощей стоит. Если бы чуть левее выходили, то как раз на наших бы ребят наткнулись… Повезло, что товарищ батальонный комиссар знал про наш 55-ый, и сразу гонца к нам заслал, чтобы твою личность подтвердили. Я, как услышал про тебя, так сразу и кинулся… Не верил, но надеялся… А ты вправду живой! Колька, живой, паразит! – И комбат опять полез ко мне обниматься.

— Разрешите доложить, товарищ капитан, про дальнейшее ведение боя…

— Да чего там докладывать, - отмахнулся Ким, - про твои художества мне всё известно – разведка уже всё доложила. Конечно, за нарушение приказа тебя бы под губу суток на трое… - Он погрозил мне кулаком. – Но за подбитых одиннадцать танков, семь уничтоженных бронемашин и несколько десятков живой силы …

— Сколько?! – Комиссар даже с места привстал, а его серое и усталое от недосыпа лицо вытянулось от удивления. — Брешешь!

— Там не все мои, товарищ капитан, - произнес я, - несколько штук мы вместе подбили.

— Да ты не прибедняйся, Коля – о твоих подвигах в полку уже настоящие легенды ходят! Так что вместо ареста буду на тебя представление к высокой награде писать…

— Вот только в то, что ты живым выбрался из этой мясорубки, до сих пор поверить не могу… – честно признал капитан. – Мне-то, считай, повезло - наткнулся на полуторку, у которой баллон пробило… Вместе с ними и выскочил. А своим ходом – вообще гиблое дело.

— Да кабы самому понять, - пожал я плечами. – Контузило меня сильно, товарищ капитан, — ответил я ровным голосом, стараясь смотреть прямо комбату в глаза. — А очнулся в бане, у старика из Сокольничей. Форма в клочья, а на мне ни царапины… - Я начал потихоньку выдавать комиссару легенду.

— Гражданским тоже у этого деда разжился, - уточнил особист, что-то записывая в блокнот, но скорее по привычке. – Как звали старика?

— Трофимыч, - ответил я. – Больше ничего о нём не знаю. А одеждой меня одна из жительниц снабдила – Вержбицкая Ольга Борисовна – мы с ней еще до танковой атаки познакомились, когда в Сокольничах квартировали.

— А немецким автоматом, «Вальтером», гранатами, и планшетом с картой тебя тоже старик из Сокольничей снабдил, или эта… - он заглянул в блокнот - записывает всё-таки, - Вержбицкая?

— А это я уже после у фрица отработал… - Я прикусил язык – так в этом времени никто не выражался. Но было поздно.

— Отработал, значит? – Особист усмехнулся и качнул головой, а затем потянулся за папиросой. – Слово-то какое придумал. Побольше бы нам таких отработчиков! – выпустив струю сизого дыма в потолок блиндажа, произнёс он. – Курите, товарищи! – предложил он, подвинув ко мне пачку «Дюбека».

Капитан без всяких расшаркиваний достал папиросу и тоже закурил. Я помедлил буквально мгновение, не зная, курил мой реципиент в жизни или нет. Но, к моему облегчению, память Коли открылась на этот раз вовремя – курил, как и большинство бойцов на фронте.

И отказавшись от офицерского «Дюбека», я вызвал бы ненужные вопросы у комбата, который об этом прекрасно знал. Ведь младшему начсоставу – сержантам и старшинам, как и обычным красноармейцам, полагалось всего двадцать граммов дешевой махорки в день.

И отказываться от более качественного табачка, положенного среднему и старшему начсоставу, обычный красноармеец, да хоть бы и старшина, не стал бы. К тому же, как подсказала мне память реципиента, на языке неформального фронтового общения подобный жест командира к младшему по званию означал высшую степень доверия и признание заслуг.

Так что я тоже вытащил папиросу из пачки и закурил. В той своей прошлой жизни я давно уже не курил, но помнил, как это делается. Ну, а в этой тоже никаких сложностей не испытал – организм Коли был привычным. Время такое было, курила большая часть мужского населения страны, а на фронте, так и подавно.

— В общем, Фёдор Игнатьевич, - докурив предложенную папиросу, произнёс капитан, - я вижу, ты уже понял, что старший сержант Сиротинин – свой до мозга костей! И за Родину готов один против танковой колонны выйти и жизни своей не пожалеть! Так что давай, отпускай уже этого героя – у меня просто катастрофическая нехватка опытных бойцов…

— А у кого их сейчас хватает? – хмыкнул особист. – Ну, и ты нас пойми, Николай Андреевич, сейчас столько всякой швали из окружения выходит с целью затесаться в наши ряды…

И я понял - лучшего шанса сообщить о Вебере уже не будет.

— Товарищ батальонный комиссар, - произнёс я, вставая, - разрешите доложить о наличии на территории вверенной вам части агента немецкой военной разведки…

В блиндаже повисла такая тишина, что было слышно, как жужжит под потолком залетевшая пчела и где-то далеко, на передовой, ухает тяжёлая артиллерия. Комиссар медленно отложил в пепельницу дымящую папиросу. Его тяжёлый, навыкате взгляд едва не просверлил меня насквозь.

Но в этом взгляде, к моему облегчению, совершенно не было удивления — только ледяная и профессиональная настороженность чекиста, который за свою жизнь видел столько предателей и шпионов, что перестал верить даже собственной тени.

— Ты понимаешь, старший сержант, — тихо и почти ласково произнёс особист, — что сейчас произнёс? Агент вражеской разведки прямо у нас в расположении?

— Понимаю, товарищ батальонный комиссар, — твёрдо ответил я. — Стал бы я попусту воздух сотрясать, если бы не был уверен.

Капитан Ким настороженно подался вперёд:

— Коля, ты сейчас серьёзно?

— Более чем, товарищ капитан.

Особист поднял из пепельницы отложенную папиросу, но она уже прогорела. Тогда он вновь потянулся к пачке и раскурил очередную.

— Прикинем логически, кто бы это мог быть? – выпустив в потолок струю дыма, произнёс батальонный комиссар. – За людей старшины Дорохова я уверен – наши. Остаётся только Еремеев - он же вместе с тобой и группой Дорохова из котла выходил… Других кандидатов у меня нет.

— Не Еремеев он, товарищ батальонный комиссар, — качнул я головой. — И не сапёр даже - это гауптманн Абвера по фамилии Вебер…

Особист глубоко затянулся и посмотрел на меня с прищуром:

— Даже так? А вот отсюда подробнее – с чего ты так решил?

Я глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. С чего бы начать? Да чего там - с самого начала и начну.

— Вы его сапоги видели? — Я сделал паузу, глядя прямо в глаза комиссару.

Особист поднял одну бровь:

— Сапоги? А при чём тут сапоги?

И, зацепившись за эти самые псевдо-советские сапоги абверовского засланца, я постепенно раскрутил всю цепочку своих приключений. По мере моего рассказа лицо батальонного комиссара «светлело», озаряясь радостной улыбкой, словно у ребенка, которому наконец, купили долгожданную игрушку.