А азарт в выпуклых глазах особиста превысил все мыслимые и немыслимые пределы – еще бы, только что я ему на блюдечке с золотой каёмочкой подал целого гауптманна немецкой разведки. Только вот как его умело выпотрошить, выбить необходимую информацию, я не знал.

Ну, и ладно, думаю, что особисты тоже не даром свой хлеб жуют – расколят этого засланца. Он не первый и не последний в их практике. Когда я закончил свой рассказ, Фёдор Игнатьевич медленно затушил в пепельнице папиросу, счет которым я уже давно потерял. Затем он побарабанил пальцами по столу и несколько секунд молча смотрел в потолок блиндажа, словно там были написаны ответы на все его вопросы.

— Значит гауптманн... — наконец тихо произнёс он, скорее для себя, чем для нас. — Целый гауптманн Абвера заслан к нам под видом рядового сапёра? Как-то не клеится всё это…

Капитан Ким настороженно подался вперёд:

— Фёдор Игнатьевич, ты что, не веришь Николаю? Да я за него, как за себя поручусь! Если он говорит – значит, так и было!

— В том-то и дело, что верю я ему… — после небольшой паузы произнёс комиссар. — Но вся беда в том, товарищи, что просто прищучить этого гада — это даже не полдела. Долго ли умеючи к стенке поставить? А? То-то же! А вот самое главное и самое сложное — понять, зачем он нам сюда так стремился?

Особист поднялся из-за стола и подошёл к карте, висевшей на стене блиндажа.

— Простой сапёр-красноармеец, говорите? — Комиссар резко повернулся ко мне. — А вы задумывались, товарищ старший сержант, зачем Абверу понадобилось целого гауптманна — кадрового офицера-разведчика, которые у них и без того на вес золота — обрядить в гимнастёрку рядового сапёра — и в грязь, в болото, под пули на переправе...

Я молчал, понимая его правоту и ожидая продолжения, а комиссар прошёлся по блиндажу, заложив руки за спину.

— Даже обычного завербованного и подготовленного предателя — и того стараются сберечь по возможности. Не суют его в самое пекло – прекрасно представляя, сколько времени занимает эта самая подготовка опытного агента. А тут — целый гауптманн! Капитан, по-нашему.

— Значит, перед ним поставлена такая задача, которую только он и сможет выполнить, - продолжил я его мысль, потому, что думал подобным же образом.

— И задача эта — может быть стратегическая! – выдохнул особист. - От чего весь фронт пошатнуться может…

Он остановился, посмотрел на капитана Кима:

— Но почему простой сапёр? Не понимаю…

— Так спрос с обычного красноармейца, выходящего из окружения, куда как меньше, чем с командира, - произнёс я.

— Считаешь, что так легче просочиться?

— Да.

— А почему сапёр?

— Ну, так мы сейчас вовсю мосты подрываем, дороги минируем, переправы за собой уничтожаем. Чтобы фрицы не могли быстро продвигаться.

— Вот именно! — кивнул комиссар. — Мосты, переправы, дамбы, склады боеприпасов... — Он снова задумался. — А если нет? Если их здесь уже целая группа? Тогда этот гауптманн мог бы стать её фактическим командиром...

Он снова подошёл к столу, сел на ящик — теперь в его взгляде читалась настоящая тревога.

— Ну, и вопросы ты нам задаёшь, Фёдор Игнатьевич? – усмехнулся комбат. – Не позавидуешь твоей службе… Слушай, мы, наверное, пойдем – не будем тебе мешать.

Комиссар вновь раскрыл записную книжку и начал что-то быстро писать.

— Да-да, идите – старший сержант Сиротинин свободен… Только это… - Он поднял голову и посмотрел на нас обоих. — Товарищ старший сержант, постарайся в ближайшее время никуда из части не отлучаться – возможно, у нас появятся еще вопросы.

— Есть никуда не отлучаться из части, товарищ батальонный комиссар! – отчеканил я, поднявшись на ноги.

— Не переживай, Фёдор Игнатьевич – я прослежу, - улыбнувшись произнёс капитан Ким и, надев фуражку, козырнул особисту.

Я хотел последовать его примеру, но вовремя понял, что в гражданском, да еще и без головного убора.

— Вот, держи свой комсомольский билет, товарищ старший сержант, - протянул мне серую книжечку батальонный комиссар, на том мы и расстались, можно сказать, полюбовно.

— Ну, что ж, товарищ старший сержант, — произнёс Ким, оказавшись уже на улице, — похоже, особисты теперь будут меня ещё долго дёргать. Готовься…

— Да ладно, товарищ комбат, — махнул я рукой, — Фёдор Игнатьевич, вроде, мужик справедливый. Видно, что за общее дело болеет. А что он меня так резко в оборот взял, так по-другому иного диверсанта и не пронять. Из иного говнюка, чтобы сведения выбить, так извернуться надо… Честно говоря, не завидую я ему. Вот ни разу не завидую!

— Вот тут я с тобой совершенно согласен. Для нас всё, как на ладони – вот они мы, а вот он враг. А у него матёрые волчары в овечью шкуру рядятся, да под наших ребят маскируются, твари! Возьми их, раскуси… - И он тяжело вздохнул. – Ладно, пойдем, наши тебя поди заждались уже.

Мы двинулись по дороге, ведущей от блиндажа особистов к месту расположения остатков 55-го стрелкового полка бывшей 17-й стрелковой дивизии, который теперь входил в состав 6-й стрелковой дивизии. Солнце уже почти село, уступив место длинным летним сумеркам.

Дышалось на удивление легко, несмотря на ветер, несущий откуда-то запах гари. Где-то вдалеке, за горизонтом, ухала артиллерия — глухо и размеренно, наши невидимые коллеги подкидывали фрицам смертельные подарочки. А то, что работают именно наши пушки, слух, оставленный мне «в наследство» реципиентом, безошибочно идентифицировал.

— А полк-то наш сейчас как? — спросил я. – Тяжело пришлось под Кричевом?

— Да какой там полк, — Ким обречённо махнул здоровой рукой. — Слёзы одни... — Он запнулся, и я понял, что ему тяжело об этом говорить. Но ты, Коля, теперь тоже с нами. Живой, чёрт возьми, живой!

Он хлопнул меня по плечу. Я молча кивнул, чувствуя, как к горлу подступает ком. Хоть я и не знал лично этих людей, чувства Николая вновь накрыли меня с головой – многие из тех бойцов, с которыми он нёс свою службу, с которыми вместе ел из одного котелка, вместе печалился и радовался… их уже нет.

Наконец мы добрались до березовой рощи. Сквозь белёсые стволы деревьев виднелись окопы, блиндажи и, конечно же, замаскированные сетками пушки. На опушке, под раскидистой берёзой, сидели прямо на вытоптанной траве несколько бойцов. Одни чистили оружие, другие курили, глядя на потрескивающий рядом костерок, а кто-то и вовсе спал, свернувшись калачиком у корней дерева.

Ким уверенно повёл меня сквозь берёзовую рощу, и через пару минут мы вышли к расположению нашего батальона, к которому в усиление и была когда-то придана моя артбатарея. Один из бойцов — чернявый и худощавый, с выдающимся «орлиным» носом настоящего горца — поднял голову и прищурился, разглядывая нас. Затем его глаза расширились, и он медленно поднялся на ноги.

— Товарищ капитан... — произнёс он, и голос его дрогнул. — Вы... вы кого привели?

Ким усмехнулся, отступая в сторону и жестом показывая на меня.

— А ты не узнаёшь, Григорян? Неужели он так изменился за несколько дней?

Боец, которого комбат назвал Григоряном, замер. Он смотрел на меня так, словно увидел настоящее привидение. Его губы шевелились, но слов не было слышно. Затем он медленно и неуверенно шагнул вперёд, не моргая вглядываясь в моё лицо.

— Товарищ старший сержант? Коля? — наконец прошептал он. — Коля Сиротинин?

— Я, Арам…

— Братцы! — неожиданно во всю глотку заорал Григорян, отрываясь от меня и разворачиваясь к остальным бойцам. — Товарищ старший сержант живой! Коля Сиротинин живой!

И тут началось такое, что я даже испугался. Бойцы, сидевшие у костра, вскочили на ноги. Кто-то заорал, кто-то засмеялся, кто-то оглушительно свистел, некоторые просто стояли, хлопая глазами.

— Колька?! — заорал крепкий мужик с лычками старшины, подбегая ко мне. — Колян, ты ли это?

— Я, Ваня, я! — Не успел я опомниться, как этот мужик схватил меня в охапку и сжал в объятиях.

— Живой, чёртов Сирота! Живой! — орал он, а мои кости хрустели. — Братцы, Колька живой! Качай его, братцы!