– Успокойтесь, Генрих Робертович! Я вас прекрасно понимаю… Но лучше забудьте об этом! Это может и вам выйти боком.

Барфус замолчал, а через минуту мы уже подкатили к его дому.

– Идите, собирайтесь. А я смотаюсь буквально на десять минут – хочу поблагодарить Петра Михайловича за то, что он мне вас посоветовал. А после вернусь за вами.

– Передавайте ему привет от меня, – произнёс учитель, скрываясь в подъезде.

– С превеликим удовольствием! – ответил я ему вслед и вырулил на дорогу.

До дома Зубова добрался быстро. Припарковал машину в переулке – так, чтобы не мозолить глаза соседям агента, а то начнут слухи распространять, и пешком добежал до подъезда. Поднялся на второй этаж, огляделся по привычке – никого. Затем крутанул ручку звонка.

Дверь открылась почти сразу. Зубов выглянул в щель, узнал меня и быстро пропустил внутрь.

– Что случилось, товарищ Панкратов? – обеспокоенно спросил он.

Я прошёл в комнату, сел на стул и глубоко вздохнул.

– Пётр Михайлович, у меня информация. Срочная. Даже очень срочная.

Зубов сел напротив:

– Слушаю.

– Немцы планируют массовый расстрел евреев города. Через две недели, максимум – через три. Шнайдер получил приказ из Берлина – провести акцию до конца месяца. Всех – стариков, женщин, детей.

Зубов замер:

– Откуда сведения?

– Учитель рассказал – переводил документы в комендатуре.

Зубов долго молчал.

– Чёрт возьми! Когда?

– Скоро!

– Сделаю всё возможное. Но ты в это дело не лезь – у тебя другие задачи!

– Понял.

– А теперь уходи, Николай! И спасибо!

Машина стояла там же, где я её и оставил. Барфус уже стоял у подъезда с небольшим чемоданом в руках, когда я вновь подкатил к его дому.

– Готовы, Генрих Робертович? – спросил я, забирая у старика чемодан и забрасывая его на заднее сиденье.

– Готов, – кивнул он. – Спасибо вам, Николай.

– За что? – ответил я. – Я ничего особенного не сделал.

Он сел в машину, и мы поехали обратно в особняк. Савелий встретил нас у ворот и проводил учителя в комнату, которую для него приготовили – небольшую, но уютную, с видом на запущенный сад.

– Здесь вам будет хорошо, Генрих Робертович, – произнёс старик. – Располагайтесь, а чуть попозже я приглашу вас к чаю.

Барфус благодарно кивнул. Я вышел из комнаты следом за Савелием, оставив учителя осваиваться на новом месте.

– Ну что, паря, – тихо спросил он, – угодил хозяину с учителем?

– Похоже, угодил, Савельич, – кивнул я.

– Молодец, – старик одобрительно кивнул. – Карл Фридрихович сказал, что хочет с Генрихом Робертовичем по душам поговорить. Видно, соскучился по старым временам, да по Рассее‑матушке… А тут ты ему старого знакомца привёл, да ещё из наших, русских немцев. Вот барин‑то душу сегодня отведёт. А ты опять молодец – хозяину угодил. Далеко пойдёшь, Николка! – старик хлопнул меня по плечу и отправился восвояси.

Я усмехнулся про себя – Савелий, как обычно, знал всё обо всех. Я кивнул и поднялся к себе в комнату. Прилёг на кровать и неожиданно для себя вырубился. Разбудил меня стук в дверь.

– Коля, – раздался голос Савелия, – Карл Фридрихович к чаю зовёт. Все уже в столовой собрались.

– Иду, Савелий Лукич, – ответил я, протирая глаза и поднимаясь на ноги.

На улице уже стемнело, а в столовой горели свечи – электричество сегодня отчего‑то отсутствовало. На столе стоял пузатый дореволюционный самовар, который Савелий предпочитал чайнику, фарфоровый сервиз с тонким золотым ободком, тарелки со свежей выпечкой и розетки с вареньем.

Барон сидел во главе стола в роскошном домашнем халате из тёмно‑бордового плюша, подбитом шёлком. На ногах – мягкие туфли с вышивкой. Волосы, обычно безупречно зачёсанные назад, сейчас были слегка растрёпаны, придавая ему необычный и слегка неряшливый вид добродушного дядюшки. Но я‑то знал, кем он являлся на самом деле.

Барфус, сидевший за столом по правую руку от старого барона, заметно оживился после переезда – перед ним с бароном стояла початая бутылка вина и бокалы. И, по всей видимости, они к ней прикладывались уже не первый раз. Максим сидел напротив отца, раненую руку он все еще держал подвешенной «на косынке». Макс кивнул мне, когда я вошёл, и указал на свободное место.

– Прошу прощения за опоздание, господа! – произнёс я в ответ.

– А, Николай, – старый барон поднял на меня глаза. – Ничего страшного – мы сейчас не в казарме. Садитесь, присоединяйтесь к нам. Мы как раз вспоминаем старые времена…

Я сел, и Савелий тут же пододвинул ко мне чашку с чаем и тарелку с пирожками.

– Спасибо, Савелий Лукич, – тихо произнёс я.

– Кушай, Коля, кушай, – старик мне подмигнул и отошёл в сторону, продолжая хлопотать у самовара.

Фичу и Штемпеля по своему обыкновению барон к столу не приглашал, считая это для них слишком большой честью.

– Так вот, Генрих Робертович, – барон приложился к бокалу и посмотрел на учителя. – Вы говорили, что Макс был вашим лучшим учеником. А я помню, как он в двенадцать лет убежал из гимназии и три дня прятался в конюшне. Савелий его там кормил и поил молоком. Причём мне ничего не сказал – Макса защищал.

– Ох и получили же мы от вас на орехи, ваше благородие, – прогудел улыбающийся Савелий.

Барфус почтительно наклонил голову:

– Да, – Барфус посмотрел на Макса с теплотой. – Ваш сын был удивительным мальчиком, Карл Фридрихович. Учеба давалась ему легко. Я всегда знал, что Макс еще себя покажет.

– И показал… – Барон усмехнулся, но развивать свою мысль не стал.

– Ох, какие времена были… – печально вздохнул Барфус. – Светлые. И Россия была другой. Да и сами люди были другими.

– Были, – согласился барон. – И мы с вами, Генрих Робертович, мы ещё помним ту Россию. Мы – последние, за этим столом, кто её помнит по‑настоящему. Ну, еще и Савелий.

Савелий, стоя у самовара, украдкой вытер слезу рукавом – старик тоже вспоминал своё счастливое прошлое.

– А помните, Генрих Робертович, – продолжил Карл Фридрихович, – как в наш город приезжал государь император? Мне тогда было шестнадцать. Я до сих пор помню, как блестели пуговицы на мундирах военных, заполонивших улицы Рославля, как были украшены здания, как народ кричал «ура!» на привокзальной площади, когда царский поезд подходил к перрону…

– Помню, как же, ваше превосходительство, – Барфус кивнул. – Я тогда и сам ещё в гимназии учился. Нас всех отпустили с уроков, и мы встали вдоль маршрута следования монаршего кортежа. А ваш батюшка, Карл Фридрихович, он ведь тогда был в свите встречающих на станции?

– Был, – барон улыбнулся. – И потом рассказывал мне, как император лично вручал ему орден… – и он замолчал.

Я сидел молча, стараясь не привлекать к себе внимания. И думал о том, что почти все находящиеся в этой комнате, даже младший Вебер – люди другой эпохи, время которых безвозвратно ушло. Оно их давно перемололо и выбросило на обочину истории.

Они все – лишь осколки прошлого. Для каждого из них это прошлое было светлым и счастливым. Для барона – это балы, приёмы, ордена, верховая езда в шесть утра, имение под Дерптом, луга и леса. Для Барфуса – это спокойная жизнь учителя гимназии, уважение, стабильность, возможность учить детей. Для Савелия – это верная служба, барская милость, ощущение причастности к чему‑то большому и важному.

Но никто из них – никто! – даже не думал о том, почему же всё так наперекосяк пошло в их так обожаемой России. Почему рухнула империя?

Почему народ, который они так «любили» – по‑своему, по‑барски – взял и восстал против них. Против всех них? Думаете, они этого не видели? Нет, они просто ничего не хотели видеть, кроме себя любимых.

Не видели, как живут рабочие на фабриках, вкалывающие по двенадцать‑четырнадцать часов в сутки за сущие гроши. Миллионы забитых и обездоленных людей работали практически на износ на заводах и фабриках. Они не видели, как живут крестьяне – полуголодные, с наделами, которых не хватало, чтобы с них прокормить семью.