Они не думали о том, что Россия, которой они так гордились, была страной чудовищного классового неравенства. Здесь всег‑лишь горстка дворян и купцов владела огромными богатствами, а миллионы людей влачили жалкое существование. Где образование было привилегией для избранных, а медицина – роскошью. Где закон был один для богатых и совсем другой для бедных.
Они тосковали по той России, которая для них была раем на земле. А вот для миллионов других людей она была настоящим адом. И когда пришёл семнадцатый год – они искренне не понимали, почему всё это происходит? Почему народ, которого они, как им казалось, любили, холили и лелеяли, восстал против них?
Они не понимали, что революция – это не случайность. Семнадцатый год – это закономерный итог того, что они так старательно не замечали. Сидя с ними за одним столом, я испытывал к этим осколкам прошлого жалость и презрение. Жалости – потому что они искренне страдали. Презрения – потому что они так и не поняли, почему всё так произошло.
«Чай» у барона в конце концов закончился, а новую бутылку он не попросил. Карл Фридрихович поднялся из‑за стола, кивнул всем нам и ушёл в кабинет – работать, как он сказал. Барфус тоже поднялся, почтительно поклонился и поблагодарил Савелия, после чего удалился в свою комнату. Младший Вебер тоже откланялся и ушёл. Я остался в столовой с Савелием, который неторопливо убирал со стола.
– Надо бы горничную нанять, – скрипуче произнёс старик. – Кухарка есть, судомойка тоже, а вот горничной не хватает. Ну, и как тебе наши домашние посиделки? – прищурясь, поинтересовался он.
– Действительно по‑домашнему посидели, Савелий Лукич, – ответил я.
– То‑то же, – старик кивнул, – цени такое расположение хозяина, Коля‑Николай. Карл Фридрихович – хозяин душевный. Я потому за него любого на клочки порву… Скучает, правда, по старым временам…
Я усмехнулся:
– Ты тоже по старым временам скучаешь, Савельич?
Старик посмотрел на меня:
– А как же, паря? Раньше‑то и солнце ярче светило, и трава зеленее была…
– И девки куда сисястее были, а старый? – хохотнул я, вспомнив бородатую шутку.
Старик громко расхохотался:
– Точно, паря! Девки раньше были о‑го‑го! Не нынешним чета! Или это просто я постарел?
– Не бери в голову, Савелий Лукич, – усмехнулся я. – Ты еще бодрячком!
– Ага, как маринованный огурчик, – улыбнулся старик, собирая со стола тарелки. – Ладно, паря, иди отдыхай. Завтра за тебя учитель всерьёз возьмётся, а я помню, как он Максимку… гх‑м… Максима Карловича гонял. Он хоть и на вид и слабак, но в учёбе спуску не даст! За это его хозяин и ценил.
– Понял, Савелий Лукич. Пошел я тогда.
– Иди, Коля‑Николай.
Я поднялся в свою комнату, разделся и лёг в кровать. Закрыл глаза и почти мгновенно провалился в сон. На следующее утро меня разбудил стук в дверь.
– Коля, поднимайся! – раздался голос Савелия. – Учитель уже в малой гостиной, ждёт тебя. А свой завтрак ты уже просрал… проспал, прости Господи…
– Иду, Савелий Лукич, – ответил я, протирая глаза и поднимаясь с кровати.
Оделся быстро, умылся‑причесался и спустился вниз. В малой гостиной, расположенной в западном крыле особняка, за небольшим столиком сидел Барфус. Перед ним лежали какие‑то учебники.
– Доброе утро, Николай, – произнёс он, поправляя очки. – Прошу садиться.
Рядом со мной устроился Фича – тоже свежий, умытый, в чистой рубашке. Радист выглядел собранным и даже каким‑то повеселевшим – видимо, перспектива улучшить немецкий его не тяготила.
– Доброе утро, Генрих Робертович, – ответил я.
– Итак, господа, – торжественно произнёс Барфус, – начнём мы с основ – с фонетики. Немецкий язык – он, конечно, не самый сложный, но произношение в нём – вещь весьма тонкая. Особенно для русских. У нас, этнических немцев, с этим проще – мы с молоком матери впитали эти звуки. А вам, уважаемые, придётся потрудиться…
Так начались мои ежедневные занятия с Барфусом. Каждое утро – с десяти до часу, потом перерыв на обед, а с четырёх до семи – продолжение. Барфус был терпеливым учителем, объяснял всё толково, без раздражения. К концу первой недели я уже мог более‑менее свободно говорить по‑немецки, без того ужасного акцента, который так раздражал старого барона.
Фича тоже преуспел – у него, надо сказать, способности к языкам были даже получше, чем у меня. К концу второй недели он уже говорил почти без акцента, и Барфус не раз хвалил его за успехи.
Прошло ещё две недели. Рана Макса наконец зажила – врачи сняли повязки, и гауптманн мог свободно двигать рукой. И однажды вечером меня с Фичей вызвали в кабинет старого барона. Веберы – отец и сын, уже ждали нас там.
– Садитесь, господа, – произнёс Карл Фридрихович, указывая на стулья вокруг массивного дубового стола. – Разговор будет серьёзный.
Мы сели. Барон достал из ящика стола ту самую чёрную кожаную тетрадь, к которой у меня за всё время, проведённое в особняке, так и не удалось подобраться. Хотя я предпринял для этого несколько попыток.
Барон обвёл нас взглядом.
– Пришло время действовать, друзья мои. Для этого вы отправляетесь в Вязьму. Предлагаю обсудить варианты заброски вашей группы в этот город.
Барон обвёл нас тяжёлым взглядом, и его пальцы забарабанили по кожаной обложке тетради.
– Вязьма – это не прогулка по парку, господа, – начал он, и в его голосе зазвучали привычные командирские нотки. – Город всё ещё в советском тылу. Линия фронта нестабильна, но хаос войны играет нам на руку. Там сейчас масса беженцев, отступающие части – все это играет нам на руку. Я разработал несколько вариантов, но предлагаю обсудить все плюсы и минусы каждого из них.
– Огласите весь список, пожалуйста, Карл Фридрихович, – не удержался, вспомнив известную фразу из «Шурика». Но, в этом времени её ещё не знали, поэтому никто даже не улыбнулся.
– Первый вариант – железная дорога, – произнёс барон, – назовем его «Пассажиры». Мы снабжаем вас безупречными гражданскими документами, легендой беженцев или рабочих, эвакуированных, допустим, из Смоленска. Вы пересекаете линию фронта на тихом участке, выходите к крупной станции на советской территории и садитесь на поезд до Вязьмы. Плюсы очевидны: минимальный физический износ группы и высокая скорость передвижения. Вы прибываете в город свежими, без грязи и усталости.
Макс нахмурился:
– А минусы, отец?
– Минусы, – барон криво усмехнулся, – минусы огромные. Линейные отделы НКВД сейчас прочёсывают каждый эшелон. Проверки на вокзалах жесточайшие. Любая нестыковка в бумагах и справках – и вы в фильтрационном лагере или под трибуналом.
– Согласен, – кивнул я. – Поезд – это ловушка. На вокзалах сейчас чекисты работают на износ, каждого подозрительного разве что под микроскопом не рассматривают.
– Вариант номер два – под видом отступающих военнослужащих, назовём условно «Окруженцы». В настоящее время по лесам и дорогам в сторону Вязьмы бредут тысячи советских солдат, отставших от своих частей или вышедших из котлов. Мы переодеваем вас в потрёпанную и грязную советскую форму. Вы, допустим, бойцы 145‑й стрелковой дивизии, пробивающиеся из‑под Рославля к своим… Огромный поток таких солдат притупляет бдительность тыловых…
– Не пойдёт, герр Вебер, – мотнул я головой. – Именно этот вариант мы уже с Максимом Карловичем проходили.
– Пушкарь прав, отец. Офицеры НКВД и заградотряды на въезде в Вязьму собирают всех одиночек и мелкие группы в сборно‑пересыльные пункты для фильтрации. А что там с нами будет, я могу рассказать тебе не понаслышке.
Старый барон задумался, постукивая пальцами по столу.
– Тогда третий вариант – легендированная автоколонна – «Спецкомандировка», – барон усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего доброго. – Мы используем трофейный советский грузовик, например, ЗИС‑5. Вы будете в форме связистов или сотрудников тыловых служб. Легенда: срочная доставка оборудования связи или секретной почты. Подумаем еще над реалистичностью – я потереблю разведку. Документы подготовим – комар носа не подточит.
