И вдруг я заметил кое-что странное в этой веренице следов - на влажной глине у самого края лесной дороги виднелся ещё один отпечаток. На первый взгляд обычный сапог, такой же, как у меня, с характерным узором по периметру. Но что-то в нём было не так. Что-то, что заставило меня нахмуриться и присесть на корточки, нависнув над отпечатком.

Я внимательно его рассмотрел - форма вроде бы та же – сапог и сапог. Но вот что-то не давало мне покоя. Я стянул сапог с ноги и сопоставил его с отпечатком. Есть контакт! И тут опять подключилось «Колино наследство» - и я неожиданно узнал, что подошва настоящих советских сапог крепилась к кромке деревянными шпильками.

Но деревянные гвозди держат кожу хуже металлических, поэтому их забивали очень часто и плотно — буквально «стежком» к стежку, на расстоянии трёх-пяти миллиметров друг от друга, часто в два или три параллельных ряда по всему краю подмётки. Вот и в подошве моего сапога использовалась именно эта технология крепления подмётки.

А след, случайно попавшийся мне на глаза, имел отпечаток гвоздей редкий, размашистый — они стояли раза в два шире друг от друга, чем у меня, да еще и в один ряд. Так-то всё просто - железные гвозди прочнее и лучше держат, но они дороже и их экономили.

Я пригляделся: на дне мелких лунок, оставленных гвоздями, проступал характерный рыжевато-бурый оттенок - ржавчина. Металл вступил в реакцию с влажной почвой, вот и появились эти ржавые «точки». Похоже, что не наши это сапожки…

И тут уже я вспомнил о существовании популярного кинематографического мифа о «квадратных гвоздях» на немецких подошвах против «круглых» советских. Что именно таким способ НКВД вычисляли немецких диверсантов, заброшенных в наш тыл. Однако, в реальности диверсантов, переодетых в форму РККА, выдавали совершенно другие технические и бытовые нюансы обуви. Вот прямо как сейчас.

Похоже, что в ряды наших окруженцев, идущих по лесу, внедрилась какая-то фашистская сволочь. И если не обезвредить его сейчас, в будущем это может обернуться куда большими жертвами. Я поправил ремень автомата на плече, проверил пистолет за поясом и двинулся дальше вдоль лесной грунтовки в том же направлении, куда вели найденные следы.

Я пошёл дальше, осторожнее и ещё внимательнее поглядывая по сторонам. Живот от голода громко урчал. Если бы я в этот момент сидел в засаде, он сразу выдавал бы меня с головой. И лес, словно почуяв мою нужду, начал подкидывать добряки.

Наткнувшись на кусты черники, я съел несколько пригоршней крупных тёмно-фиолетовых ягод, тёплых от летнего солнца. Кисловатые, но сочные — хорошо пошли. На нормальную еду они, конечно, не тянули, но желудок на какое-то время успокоился и перестал урчать.

Чуть дальше, на полянке, нашлась целая семейка белых грибов — крепкие, молодые, ещё не тронутые червями. Я знал, что в принципе, боровики можно есть и сырыми, но пока решил с этим не спешить. Я собрал их, и распихал по большим карманам своих широких штанов. Может быть, удастся их нормально приготовить на костре, зажигалка у меня имелась.

К обеду второго дня я вышел к небольшой лесной полянке, на которой виднелись примятые места — кто-то здесь ночевал. Похоже, это были именно те бойцы, по следам которых я шёл. Я быстро осмотрелся, отметив, что костров окруженцы не разводили, понимая, что находятся в тылу врага. Из находок – несколько брошенных окурков, свёрнутых из газетки с махрой, да пара смятых консервных банок из-под тушёнки, выскобленных едва ли не до блеска.

Я продолжил свой путь, двигаясь вдоль лесной дороги, постепенно превращающейся в заброшенную лесную просеку. Выходить на неё я до сих пор не планировал. А вот уже почти под вечер мне просто несказанно повезло – я наткнулся на маленькое охотничье зимовье, лежащее немного в стороне от дороги.

Маленькое, бревенчатое, со слегка покосившейся дверью и крошечным оконцем. Крыша — дранка, поросшая густым зелёным мхом. Рядом — аккуратная поленница сухих берёзовых дров, укрытых от дождя небольшим навесом. А чуть поодаль, прямо из-под корявого пня, бил родник — чистый, холодный.

Вода с тихим журчанием сбегала по камням, формируя небольшой ручеёк. И она была такая прозрачная, что видно было каждое зёрнышко песка и каждый камешек на дне. В пень был вбит большой гвоздь, на котором болтался ковшик из оцинкованного железа.

Недолго думая, я взял ковшик, зачерпнул из родника воды и с удовольствием напился. После дневной жары и скудного запаса воды в немецкой фляжке, который я экономил, как мог, ледяная жидкость показалась мне удивительно сладкой. Но она была такой студёной, что от неё сразу же заломило зубы.

Напившись вволю, я пошел проверить избушку. Толкнул дверь — та скрипнула, и отворилась. Внутри было темно, пахло старым дымом, прелой листвой и мышами. Пол — земляной, хорошо утрамбованный. В углу — печь-каменка, маленькая, но целая. На печке — чугунный котелок, с чёрными от копоти боками, и с крышкой и такой же закопченный чайник.

В углу охотничьей хижины в закрытом ящике, типа небольшого сундука с обитыми металлом углами, я нашел деревянную миску и ложку, простой самодельный нож и оловянную кружку. И — о чудо! — еще три банки консервов. Тушёнка! Настоящая, советская, с этикетками, на которых было написано «Свинина тушёная», «Наркомпищепром СССР», «Оршанский мясоконсервный комбинат».

В холщовом мешочке, обнаруженном там же, в ящике, хранилась перловка. Так-то оно понятно - перловка не боится перепадов температур, не обзаводится жучком так быстро, как другие крупы, и может храниться в сухом зимовье годами, совершенно не теряя вкусовых качеств. И ещё — пачка сухарей, завёрнутая в промасленную бумагу. Также там нашёлся большой желтый кусок сахара-рафинада, твёрдый как камень, и жестяная коробка из-под монпансье с солью и еще одна жестянка, но уже с чаем.

Я замер, глядя на это богатство. Это был не просто подарок судьбы — это сказка какая-то. Я выскочил наружу, сбегал к роднику и набрал полный котелок воды. Развёл огонь в печи — дрова были сухие, берёзовые, горели хорошо и почти без дыма.

Забросил перловку и поставил котелок на огонь. Ячменное зерно крепкое, не разварится быстро, но я не унывал – спешить мне было некуда. Сегодняшнюю ночь я решил провести здесь, в этом зимовье. Присев на корточки у печи, я подбросил пару поленьев – огонь весело потрескивал и дыма почти не давал.

Когда котелок начал тихонько побулькивать и над ним поднялся пар — белый, с лёгким хлебным запахом, я поворошил кашу деревянной ложкой, чтобы не прилипла ко дну, и снова закрыл крышкой. Пока перловка варилась, я решил заняться грибами. А что? Неплохая выйдет добавка к каше.

Вытряхнув белые грибы из карманов на стол, я даже залюбовался ими - крепкие, коренастые, с бархатными коричневыми шляпками и толстыми белыми ножками. Они были такие крепкие, что даже не помялись в карманах. А запах от них шёл такой, что у меня снова громко заурчало в животе.

Я протер каждый гриб чистой ветошью, найденной в ящике, а потом крупно нарезал — шляпки ломтями, ножки кружочками. Перловка уже начала разбухать. Зерно потяжелело, посветлело, стало мягким, но в котелке ещё плескалась кипящая вода. Самое время для грибов.

Я тут же вывалил их в котелок — и сразу по избушке пошёл такой запах, что я аж зажмурился и буквально захлебнулся слюной. Грибы тут же осели, пустили сок, и вода в котелке потемнела, стала янтарной. Я сдвинул котелок на край печки, где было не так жарко, и вновь накрыл крышкой. Теперь нужно подождать минут пятнадцать-двадцать, чтобы грибы полностью сварились и отдали перловке весь свой аромат.

Пока каша томилась, я открыл банку тушёнки, из которой пахнуло настоящим мясным духом — густым, жирным, с ароматом перца и лаврового листа. Сверху — белый слой застывшего жира, под ним — тёмное мясо в густом желе. Пустой желудок нетерпеливо рявкнул, но я ждал - грибы с перловкой должны были дойти «до нужной кондиции».

И вот когда воды в каше практически не осталось, а перловка стала мягкой, я вывалил в кашу содержимое банки. Жир и желе мгновенно растаяли от жара, пропитав каждую крупинку. Я аккуратно перемешал — запах непередаваемый! Я чуть не захлебнулся слюной от предвкушения.