Но на еду не накинулся - снял котелок с огня, плотно закрыл крышкой и сдвинул на самый край плиты — пусть постоит, настоится. Минут десять-пятнадцать душевных и физических терзаний, пока каша «дошла», а затем… Затем на какое-то время я стал самым счастливым человеком на свете.

Каша вышла — как на картинке, хоть сейчас её фотку в книгу «О вкусной и здоровой пище». Золотисто-коричневая, густая, с крупными кусками мяса, тёмными ломтиками белых грибов и разваристой, но не слипшейся перловкой. От каши шёл такой умопомрачительный аромат, что у меня на глаза навернулись слёзы.

Навалив полную деревянную миску каши — с горкой, я плюхнулся на нары, прислонившись спиной к бревенчатой стене и «снял пробу». Горячо, просто обжигающе горячо. Но я не обратил на это никакого внимания — каша просто таяла во рту, пропитана мясным бульоном и грибным соком.

Грибочки были упругими, ароматными, с тем самым неповторимым вкусом белого гриба, который ни с чем не спутаешь. Мясо — нежное, с лёгкой остротой перца и терпкостью лаврового листа. Я ел жадно, глотая не жуя. Обжигался, матерился, но никак не мог остановиться. Миска опустела за минуту. Вторая тоже залетела как по маслу, и третья, которую я ел уже медленно, смакуя каждую ложку.

Наконец я притормозил — живот уже был полон, а в котелке оставалось ещё немного каши — как раз подкрепиться с утра. Я закрыл котелок крышкой и поставил в угол — до утра не испортится. Пока я наслаждался кашей, вскипел чайник.

Я достал из сундука жестянку с чаем, и заварил его прямо в кружке — крепкий, до черноты, с кусочком отбитого сахара-рафинада — просто чудо! Я сидел у потрескивающей угольками печи, потягивая горячий напиток и глядя на огонь. В животе приятно тянуло от сытости.

Немного «помедитировав» с кружкой чая, кусочком сахара и сухариком, я вымыл миску песком из родника, вытер тряпкой и поставил сушиться. Потом нарвал основательную охапку травы и расстелил её на нарах — постель была готова. Но прежде чем лечь спать, я решил подстраховаться.

Всё-таки, как-никак, я нахожусь в тылу врага, и кто знает, кого может принести сюда ночью: заблудившегося окруженца, немцев или просто голодного медведя? Я вышел на улицу и огляделся. Солнце уже почти коснулось горизонта, но было ещё достаточно светло — летние сумерки в Белоруссии длинные. Времени на устройство простейшей «тревожной системы» у меня хватало.

Первым делом я обшарил округу и собрал все пустые консервные банки из-под тушёнки. Одна у меня была – её я обжег в печке, чтобы запах пищи не привлекал хищников, а еще пяток, уже основательно проржавевших, я нашёл возле поленницы.

Потом набрал у родника горсть камней — чтобы при ударе получилась громкая погремуха. Прихватив из зимовья моток тонкой бечёвки — видимо, охотник её для каких-то хозяйственных нужд хранил, я обошёл избушку по кругу. Начал с «ближнего рубежа» — прямо вокруг зимовья, в метрах десяти от стен.

Я вбил в землю колышки — просто заострённые палки, срезанные ножом у ближайшего куста. Между колышками натянул бечёвку — невысоко и из травы не торчит, сантиметров пятнадцать-двадцать от земли, чтобы незваный гость их точно зацепил. А к бечёвке привязал те самые консервные банки — так, чтобы при малейшем касании они загремели. Способ простой, как три копейки, но весьма эффективный.

Еще один рубеж я устроил в метрах в двадцати-тридцати от избушки — насобирал сухого хвороста - ломкого сухостоя, который, если на него наступить хрустнет так, что слышно за сто метров. Завалил им все подходы к зимовью — не пройдёшь тихо, обязательно затрещит.

Уже в сумерках я ещё раз обошёл весь периметр, проверяя свою работу. Если кто-то подойдёт ночью к зимовью, я услышу его заранее — сначала хруст сухостоя на дальнем подходе, потом звон консервных банок точно поднимут меня на ноги.

Обойдя зимовье, я зашёл внутрь, приготовив крепкий деревянный кол, которым подопру дверь, чтобы никто резко не вломился в избушку. Экстренных путей отхода у меня было два – из единственной комнатки имелся лаз на невысокий чердак, откуда я легко соскочу на землю. Ну и небольшое окошко, которое можно высадить одним ударом.

Подперев дверь, я подошёл к оконцу и выглянул наружу. Темнело быстро — июльские ночи короткие, но в лесу смеркается раньше, чем на открытом месте. Деревья стояли тёмными силуэтами, рядом тихо журчал родник, и тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко в лесу ухает филин, вышедший на охоту.

Я выпил чаю и улёгся на нары, погрузившись с головой в аромат свежей травы. Автомат прислонил к нарам, чтобы был под рукой, и пистолет положил рядом на нары. Закрыл глаза - сон пришёл быстро, успокаивающий, исцеляющий, дарующий новые силы, которые мне потребуются для дальнейшей борьбы с ненавистным врагом.

Проснулся я с первыми лучами солнца. Бодрый, отдохнувший, хоть и спать я старался вполглаза и вполуха. За прошедшую ночь меня никто не потревожил, ни люди, ни звери. Так что я встал, потянулся, доел холодную кашу, заморачиваться с разогревом времени не было.

Попил чаю, наполнил флягу кипяченой водой, оставшейся в чайнике. Остаток продуктов, да простит меня хозяин зимовья, я собрал в ветхий дырявый сидор, который обнаружил в избушке. Остатки крупы, две банки тушёнки, сахар, соль и чай – все сейчас сгодится. Спасибо тебе, неведомый охотник! Если доведётся мне когда-нибудь еще побывать в этих местах, обязательно пополню твои запасы с лихвой.

Я вышел из зимовья, чувствуя себя совершенно другим человеком - сытым, отдохнувшим, даже немного продуктов в сидоре имелось. Солнце только-только поднялось над лесом, пробиваясь сквозь листву золотистыми лучами, а воздух был прохладным, пахнущим росой и утренней свежестью.

Я двинулся по тому же курсу, стараясь идти по следам красноармейцев. Лес постепенно менялся — становился гуще, темнее. Деревья стояли плотной стеной, и солнце пробивалось сквозь листву лишь редкими пятнами. Просека совсем сузилась, превратившись в узкую лесную тропу, вдоль которой я и шёл. Она была хорошо заметна — и следы на ней никуда не исчезли.

Я шёл быстро, уверенно, но осторожно - постоянно оглядываясь и прислушиваясь. Через пару часов я вышел к небольшой поляне, где они явно останавливались на ночной привал. Потухшее кострище было тщательно замаскировано — сверху набросаны ветки, листья, но я его сразу заприметил. «Сопутка» стоянки красноармейцев осталась неизменной — несколько окурков из газеты, три пустых банки из-под тушёнки и мелкий бытовой мусор. Всё это было неглубоко прикопано в земле. Следы вели дальше, и я пошёл по ним, прибавив ходу. По моим расчетам, я должен был догнать эту группу окруженцев и, предположительно, затесавшегося в их ряды диверсанта (а то и не одного), после обеда, либо ближе к вечеру.

Так и произошло – к вечеру второго дня пути я услышал впереди голоса. Тихие, приглушённые, но весьма отчётливые. Говорили по-русски, я точно уловил. Голоса звучали близко, я прибавил скорость, двигаясь по лесу и нагнал этот небольшой отряд.

В небольшой ложбинке по тропе шли красноармейцы. Усталые, пыльные, в пропотевших гимнастёрках. Лица — серые от усталости, глаза ввалившиеся, но живые. Встречались среди них и раненые с перебинтованными головами и руками. Но все шли самостоятельно – тяжелых среди них не было. Вооружение обычное — трёхлинейки Мосина, да и то не у всех.

Я мог бы выйти к ним сразу. Но — нет, решил подождать. Присмотреться, так сказать. Да и группа, честно говоря, выглядела максимально деморализованной — видно по лицам. Так что пока я незаметно крался параллельно тропке, высматривая и прислушиваясь к разговорам.

А еще я хотел вычислить обладателя тех самых нестандартных сапог с металлическими гвоздями в подошве. Но до сих пор у меня не очень-то это получалось. Так что пока я незаметно двигался за группой красноармейцев, скрываясь в густых кустах орешника.

Первым делом я их всех пересчитал: в группе - одиннадцать человек. Девять красноармейцев, один старшина с перебинтованной рукой, идущий в голове колонны и один младший сержант, шагающий рядом с ним. Старшина был худым, жилистым, с жёстким костистым лицом. На вид ему было лет под сорок-сорок пять.