Снаряд угодил «четвёрке» в лоб – прямо в маску орудия, чуть правее ствола. Вспышка, грохот, но танк не остановился.

Я видел, как снаряд ударил в броню, но так её и не пробил. Пятьдесят миллиметров гомогенной стали против сорока пяти миллиметров бронебойного на дистанции в сто метров – не вышло. Снаружи осталась лишь глубокая вмятина с расходящейся от неё паутинкой трещин.

– Сука… – выругался я. – Не пробил…

«Четвёрка» дёрнулась от удара и замерла на несколько секунд. Я уже хотел заорать от бессилия и уже потянулся за вторым снарядом, понимая, что второго шанса может и не быть – фрицы сейчас очухаются, развернут башню, и от моего окопа останется только воронка.

Но танк не выстрелил. Он дёрнулся ещё раз – судорожно, как раненый зверь. Мотор взревел, затрясся, и из выхлопных труб повалил густой чёрный дым. Танк крутанулся на месте, срывая гусеницей дёрн, и замер. Насовсем. Я не сразу понял, что произошло. А потом до меня дошло – похоже, случился «откол».

Снаряд не пробил броню. Но на дистанции в сто метров его кинетическая энергия была колоссальной, просто чудовищной. Ударная волна прошла сквозь пятьдесят миллиметров стали, и внутри забронированного объёма металл не выдержал. От внутренней поверхности откололись осколки – тяжёлые и острые, как бритва, куски самой брони. Отколовшись от стенок, эти осколки превращали боевое отделение в настоящую мясорубку.

Конечно, я этого не видел. Но я мог представить себе результат. Танк стоял. Мотор ещё работал, но гусеницы не крутились, и башня замерла. Экипаж был мёртв или серьёзно ранен.

– Серёга… – прохрипел я, не оборачиваясь. – Серёга, заряжай… Вдруг очухаются, падлы…

В ответ – тишина. Петренко молчал, всё так же лёжа и не шевелясь. Проверять, жив он или нет, было некогда – хоть танк и остановился, пехота продолжала накатываться волной на наши позиции. А после первых двух атак нас осталось совсем немного.

Я потянулся к ящику. Пальцы не слушались, скользили по металлу. Но я нащупал второй бронебойный. Вытащил. Подтянул к казённику. Затвор – на себя. Снаряд – в ствол. Затвор – закрыть. Сто метров. Стоячий танк, развёрнутый ко мне левым бортом.

– С пламенным приветом, – прошептал я и всадил в борт стоявшего танка бронебойный снаряд.

На этот раз он вошёл, как по маслу. Тридцать миллиметров бортовой брони для бронебойного снаряда сорокапятки на ста метрах – это как пробить лист лопуха – через секунду танк вспыхнул. Жирное, оранжевое пламя лизнуло корму, поползло вверх, обнимая башню. А потом рвануло.

– Спёкся, кондитер, – повторил я присказку Серёги, сползая на землю.

Но разлёживаться было некогда – пехота фрицев напирала. Я заставил себя подняться. Ноги подгибались, но я ухватился за станину и вздёрнул себя на ноги. – Осколочный, – прохрипел я сам себе, зная, что никто мне не ответит – ни Серёга, ни Зайцев.

Я наклонился к ящику, выбирая осколочный. Тяжёлый, зараза, но легче бронебойного. Затвор. Снаряд. Прицел. Выстрел. Разрыв. Чёрный фонтан земли и огонь разметал фрицев во все стороны. Заряжай. Снова. Осколочный. Затвор. Прицел. Правее. Выстрел. Разрыв. Земля. Истошные крики тех, кого не убило, но основательно располосовало осколками.

Фрицы залегли, вжались в перепаханную землю, огрызаясь огнём из карабинов и автоматов. Я знал, что это ненадолго. Ну, ничего, – выдохнул я, – попотчую их картечью, как подойдут ближе. Три снаряда с картечью у меня ещё оставалось. И семь осколочных.

В общем, десять выстрелов – десять шансов задержать эту серую волну, накатывающую на наши изувеченные взрывами окопы. Фрицы поднимались, приближались короткими перебежками, пригибаясь, используя каждую воронку, каждый бугорок на перепаханной земле.

– Осколочный, – прохрипел я, в очередной раз наклоняясь к ящику.

Выстрел. Разрыв прямо в середине цепочки. Трое рухнули, остальные шарахнулись в стороны, залегли. Заряжай. Осколочный. Затвор. Прицел. Правее – ещё группа, человек семь. Выстрел. Разрыв. Земля, комья, крики.

Я стрелял, заряжал, снова стрелял, действуя практически на автомате. Главное, чтобы «завод» не закончился. Посылал фрицам осколочный за осколочным. Прицел прыгал перед глазами, голова гудела, но руки делали своё дело. Пять. Шесть. Семь. Последний осколочный ушёл в сторону врага, разметав ещё одну залёгшую цепочку. Всё. Осколочных больше нет.

– Картечь, – прошептал я, доставая первый из трёх снарядов. – Только надо поближе подпустить…

Так я и сделал: сорок метров, тридцать пять, тридцать. Уже стали видны лица врагов – перекошенные от крика. Фрицы оживились, ведь пушка, наконец, замолчала. Они рванули к моему окопу. Пора! Выстрел.

Картечь ударила страшно – бегущих к окопу фрицев просто смело с линии атаки. Как только выжившие вновь поднялись, я вмазал по ним вторым снарядом, а затем и третьим – последним. Снарядов больше не было, кроме бронебойных. Но стрелять ими по пехоте – только зря воздух сотрясать. Но я этих гадов и без того сегодня знатно проредил.

Я покрутил головой в поисках винтовки, но не нашёл – взрывом куда‑то унесло. Зато я увидел сапёрную лопатку, лежавшую у станины. Как говорится, за неимением гербовой, пишем на простой… Я ухватил лопатку – черенок удобно лёг в ладонь.

В той, другой жизни, я неоднократно отрабатывал боевую работу с «малым окопным инструментом». Ведь сапёрной лопаткой, если уметь с ней обращаться, не только копать можно, но и рубить, и колоть, резать. Так что ещё пару‑тройку оккупантов я с собой на тот свет всяко захвачу.

А фрицы опять поднимались, ведь пушка замолчала. Я нырнул за броневой лист – пули взвизгнули над головой, впиваясь в мешки с землёй, выбивая фонтанчики грунта и звонко щёлкая по металлу.

Первый фриц выскочил прямо передо мной с натурально безумными глазами. Карабин наперевес, штык блестит. Он замахнулся для укола – длинно, неуклюже, по‑уставному, а затем попытался меня достать, насадив на штык…

Я технично отклонился влево, уходя с линии удара, а лопатка тем временем описала короткую дугу и с хрустом вгрызлась немцу в шею, чуть ниже уха. Башку я ему, конечно, не отчекрыжил, но кровь брызнула горячей струёй, щедро оросив лезвие сапёрной лопатки. Фриц захрипел, выронив карабин из разжавшихся пальцев, и рухнул на дно окопа, судорожно дёргая ногами.

Следующие немцы полезли через бруствер парой, практически одновременно. Первого я встретил ударом лопатки в лицо – лезвие сильно рассекло ему бровь, нос, губы. Он заорал, отшатнулся, и я добил его резким ударом округлого окончания черенка в висок. Только тоненькая косточка хрупнула.

Следующего, что пытался перевалиться в окоп, цепляясь за мешки бруствера, я с оттяжкой рубанул по пальцам, легко их перерубив. Пока фриц истошно орал, я ударом сапога в лицо сбросил его на землю.

Следующий оказался шустрее: едва успев перевалиться через край, он сразу попытался достать меня штыком. Я отбил штык лопаткой, высекая искры, и резко ударил говнюка коленом в пах. Фриц согнулся, и острое лезвие лопатки рубануло его по шее под основание черепа. Только позвонки проскрежетали по металлу.

Пока я пытался выдернуть застрявшую в позвонках лопатку, очередной забравшийся в окоп фриц вцепился мне в горло мёртвой хваткой. Его пальцы впились мне в кадык, резко сдавливая. Перед глазами поплыли красные круги, но я не растерялся и ударил его лбом в переносицу – раз, два, три. Нос хрустнул, фриц поплыл, и его пальцы разжались. Я, наконец, освободил лопатку и ударил лезвием под подбородок, снизу вверх, едва не разрубив челюсть.

А дальше все слилось в какую‑то одну кровавую полосу: твари всё лезли и лезли, а я всё рубил и колол. В какой‑то момент я осознал, что лежу на спине на дне окопа, а надо мной нависает фриц с ножом. Лопатка уже давно выпала из рук – пальцы больше не слушались, сведённые судорогой.

Нож блеснул, опускаясь, и замер в сантиметре от моего глаза – я с трудом сдерживал руки немца, поставив блок. Мы боролись – молча и тяжело хрипя. Фриц давил, я держал. Его слюна капала мне на лицо, но отереть её не было никакой возможности.