Рядом, у станины, лежала чья‑то каска, пробитая большим острым осколком и залитая кровью. Я скрипнул зубами: земля вам пухом, ребятки. Мы за вас ещё отомстим. Мы загрузились ящиками со снарядами – их тоже было не так уж и много, и отправились обратно.

Оставив их у пушки, мы отправились к бывшей позиции третьего расчёта, которая тоже выглядела удручающе – окоп вообще превратился в одну огромную чёрную воронку. Орудие – вернее, то, что от него осталось, – лежало в пяти метрах от бруствера: погнутый ствол, оторванное колесо, искорёженные станины торчали из земли, как сломанные рёбра какого‑то гигантского животного. А вот снарядов здесь не было – похоже, что остатки сдетонировали при попадании.

Когда мы вернулись на свою позицию, Серёга пересчитал добычу:

– Бронебойных теперь тринадцать. Осколочных – девять. Картечи – три. Итого двадцать пять.

– Уже кое‑что, – кивнул я, – но всё равно не фонтан… – Я вновь прильнул к прицелу и буквально сразу заметил какое‑то нездоровое движение. – Серёга, – произнёс я, не отрываясь от окуляра. – Глянь‑ка вправо. Что видишь?

Петренко приподнялся над бруствером, прищурился.

– Не пойму, командир. Вроде как пехота… Но не на нас идут – куда‑то вправо уходят. За подбитой техникой не видно. Да и дымовая завеса мешает.

Я повёл прицелом: Серёга был прав – пехота фрицев двигалась абсолютно по‑другому, нежели в первые две атаки. Они пытались обойти нас с флангов, просачиваясь малыми группами по пять‑семь человек, и накапливались где‑то за пределами видимости.

Так, а что с танками? А танки стояли. Я видел сквозь дым три‑четыре машины. Они стояли рассредоточенно, метрах в четырёхстах‑пятистах от наших позиций и не двигались, что‑то выжидали.

– Серёга, – произнёс я. – Давай бронебойный… Посмотрим на реакцию…

– Есть бронебойный!

Один из танков – «тройка» – стоял к нам чуть боком. Можно было попробовать его достать. Вот только дистанция – больше шестисот метров. Многовато, конечно. Для уверенного пробития борта «тройки» – это предельная дистанция. Да и снарядов у нас маловато… Но я решил действовать, пока танк стоял, представляя собой неподвижную мишень.

– Огонь!

Выстрел. Ствол дёрнулся. Гильза со звоном вылетела, запрыгав по дну окопа.

Снаряд угодил точно в борт, но не пробил броню – лишь оставил глубокую вмятину. Дистанция слишком большая, да и угол не очень удачный. Танк дёрнулся, а затем плюнул клубом дыма из выхлопной трубы и пришёл в движение. Экипаж, похоже, прочувствовал на собственной шкуре, что по ним стреляют, и решил сменить позицию.

– Чёрт! Попал, но не пробил! – выдохнул Серёга.

– Знаю. Заряжай.

Недолго думая, я лупанул по фрицам второй раз – этот гад, видимо, не понял, с какой стороны прилетело, и ещё чуть повернулся, открывая борт шире. Я взял чуть ниже башни, туда, где броня тоньше. И опять попал, но на этот раз удачнее – танк задымил, и экипаж из него вылез. Похоже, кабзда уродам!

– Есть! – радостно крикнул Серёга.

– Не радуйся рано. Бронебойный давай!

Танк, стоявший слева от подбитого – «четвёрка», с короткоствольной широкой пушкой – тоже тронулся. И весьма бодро сместился влево. Я повёл стволом, но угол наводки не позволил его достать – ствол сорокопятки упёрся в бруствер.

– Командир! – крикнул Зайцев. – Уходит!

– Вижу! – ответил я. – Но достать не могу!

«Четвёрка» разогналась и, прикрывая накопившуюся на левом фланге пехоту, была готова вот‑вот зайти нам в тыл.

– Сиротинин! – Комбат выскочил из бокового хода сообщения в наш окоп. – Другого бери, а левого тебе сейчас не достать!

– Знаю, товарищ капитан…

– Знаю! Пехота возьмёт! Гранатами! Не дай ему завершить обход!

Я видел, как на левом фланге завязалась перестрелка, как несколько наших бойцов, вооружённые гранатами и «коктейлем Молотова», под градом пуль рванули к танку короткими перебежками. Я отвернулся – не мог спокойно на это смотреть.

Мне нужно оставаться хладнокровным, чтобы разобраться с оставшимся танком, который принялся расстреливать из пушки наш правый фланг.

– Серёга! Снаряд!

Выстрел – на этот раз бронебойный вошёл в корму, как в масло. Танк вначале замер, а затем взорвался.

– Спёкся, кондитер! – радостно крикнул Серёга.

Но ответить я не успел – небо над нами раскололось. Свист – протяжный, нарастающий – вонзился в уши, как раскалённый гвоздь. Я даже не понял, что это было: мина, снаряд, бомба. Тело среагировало раньше головы – я дёрнулся, пытаясь вжаться в дно окопа, но было уже поздно – мир вокруг взорвался.

Я успел почувствовать, как меня долбануло «воздушным кулаком», буквально размазав о стенку окопа. В глазах полыхнуло, а потом – темнота. Густая, вязкая, абсолютная. И тишина, ничем не уступающая темноте. Мир сжался в точку и исчез, а вместе с ним исчез и я.

Я не знаю, сколько так пролежал. Секунды. Минуты. Может быть, вечность.

Первым вернулся запах. Кислая вонь пороха и спекшейся земли. Отдающий железом привкус крови во рту, а потом – боль. Тупая, разливающаяся от затылка к вискам, давящая на глазницы.

Я попытался пошевелиться – тело слушаться не хотело, только глаза открылись.

Передо мной развернулось небо – серое, в плывущих клубах чёрного дыма. В ушах – уже привычный звон – тонкий, мерзкий, сверлящий мозг, как допотопная бормашина.

Я попытался сесть – с первой попытки мне это не удалось – руки не слушались. Попробовал ещё раз. Я чуть приподнялся на локтях, но руки внезапно подломились, и я упал, крепко ударившись затылком об утоптанную землю на дне окопа. Перед глазами заплясали чёрные точки.

– Серёга… – прохрипел я. – Серёга…

Ответа не было. Я с трудом повернул голову. Серёга лежал в двух метрах от меня, уткнувшись лицом в землю, и не шевелился. Жив ли, мёртв ли – я не мог этого понять. Зайцева я заметил у станины, ездовой лежал на боку, подогнув под себя ноги. Он выглядел сломанной куклой и тоже не шевелился.

Я снова попытался сесть. На этот раз получилось. Мир качнулся, поплыл, но я удержался, упершись ладонью в землю. В ушах звенело. Перед глазами двоилось, а окружающая меня картинка ещё и крутилась весёлой каруселью. С трудом остановив это движение, я прикрыл один глаз и огляделся: как пушка…

Пушка была цела! Не знаю, каким чудом, но взрыв её не задел, лишь слегка присыпал землёй и пылью.

А потом я услышал сквозь звон в ушах, сквозь гул контузии, сквозь вату, туго набитую в голову, – рёв мотора. Тяжёлый. Нарастающий. И металлический лязг траков по земле. Я приподнялся, цепляясь за бруствер, и выглянул из окопа.

Крупная, уродливая и угловатая «четвёрка» шла прямо на наши позиции – лоб в лоб.

До неё метров двести, а может, и меньше. За ней – пехота. Ноги подкосились, и я сполз на дно окопа, пытаясь на коленях доползти до ящика со снарядами. Помощи ждать было неоткуда, а значит, надо было действовать одному. Бронебойный – я нашарил его чуть на ощупь.

Тяжёлый. Холодный. Непослушные пальцы скользили по гладкому металлу. Но я сумел его ухватить и, прижав к груди, как младенца, доползти обратно до пушки. Мир качнулся, когда я попытался встать, пришлось ухватиться за станину, чтобы не упасть.

Теперь зарядить… Я потянул затвор на себя, казённик открылся с лязгом, который я услышал сквозь вату в ушах. Бронебойный скользнул в ствол. Я толкнул его ладонью и толкал до тех пор, пока снаряд не сел. Затвор, щёлкнув, закрылся.

Я припал к окуляру. Вот она, грёбаная «четвёрка»! Идёт. Прямо на меня. Пятьдесят миллиметров гомогенной стали в лоб для сорокапятки – это… это почти невозможно. Но и расстояние небольшое – двести метров… Можно рискнуть, всё равно другого выхода нет.

Руки тряслись, контузия, похоже, серьёзнее, чем в предыдущий раз. Прицел всё время прыгал перед глазами. Я моргнул, тряхнул головой и снова прильнул к окуляру. «Четвёрка» была уже в ста пятидесяти метрах. Сто двадцать. Сто. Я задержал дыхание и выстрелил.

Ствол дёрнулся назад, казённик лязгнул, гильза вылетела и запрыгала по дну окопа. Пороховой дым – едкий и горячий – ударил в ноздри, забил горло, но я этого даже не заметил – я, не отрываясь, смотрел на фашистский танк.