Круглов снова одобрительно хмыкнул.

– А сколько снарядов вы израсходовали? – спросил фотокорреспондент, впервые подавая голос.

– Пятьдесят семь, – ответил я. – Из шестидесяти. Три осталось – не успел в подарочек немцам отправить – меня «подбили»… Снаряд рядом разорвался… Повезло – осколками почти не зацепило, но контузило знатно. Фрицы меня за мёртвого приняли.

– Пятьдесят семь снарядов… – почесал в затылке корреспондент. – Одиннадцать танков, семь бронемашин… – произнёс Ветров, подсчитывая что‑то в уме. – Получается, на каждую подбитую машину – примерно по три снаряда.

– Не на каждую, – поправил я. – Некоторые танки я с одного попадания выводил. А некоторые – нет. Броня у «четвёрок» толстая, не всякий снаряд пробивает. Приходилось бить в уязвимые места – в борт, в корму, в смотровые щели.

Ветров быстро застрочил в блокнот. Круглов тем временем поднялся, отошёл к стене, снял с плеча камеру и принялся разглядывать меня через объектив, прищурив один глаз.

– Николай, повернитесь чуть влево, – попросил он. – Вот так. Хорошо. А теперь посмотрите на карту.

Я повернулся и посмотрел на карту, висевшую на стене. Круглов щёлкнул затвором. Потом ещё раз. И ещё.

– Товарищ бригадный комиссар, – отозвался Круглов, не отрываясь от камеры, – мне бы ещё пару кадров с пушкой сделать. Для первой полосы. Чтобы герой был виден. И чтобы пушка тоже…

– Когда к капитану Киму в батальон поедете – там и сфотографируете, – заверил его Колесников.

– Спасибо, – произнёс Круглов. – Ещё бы фото с орденом сделать…

– А вот орден пока ещё не вручили, – ответил Колесников. – Тут уж, – он виновато развёл руками, – ничем помочь не могу.

– Ладно, придумаем что‑нибудь на этот счёт, – Круглов неохотно убрал камеру в футляр и вернулся за стол.

Ветров тем временем не прекращал строчить в блокнот.

– Николай, – продолжил он, – а что вы чувствовали в тот момент? Когда поняли, что остались один? Страшно было?

– Страшно, – честно ответил я. – Ведь не боится только дурак. Но со страхом справиться можно.

– И вы не думали о смерти? – тихо спросил Ветров.

– Думал, – я кивнул. – Только не о своей. О том, что если я сейчас сдохну, то колонна пройдёт. И наши ребята попадут под её удар. А этого допустить нельзя. Но больше всего я думал о том, куда следующий снаряд послать.

– Знаете, Николай, – произнёс корреспондент, – я за эту войну уже повидал героев. Лётчиков, танкистов, пехотинцев. Но то, что сделали вы… – Он покачал головой. – Это что‑то немыслимое! Я напишу об этом так, чтобы каждый советский человек понял: мы можем бить фрицев. Что у нас даже один в поле воин, и способен одной пушкой остановить целую танковую колонну.

– Пишите, – кивнул я. – Пусть знают, что мы не сдадимся без боя, и не отдадим нашу родную землю! Наше дело правое! Мы победим!

Фотокорреспондент вновь взял свою камеру, поглядев на меня через видоискатель:

– Ещё один кадр. Крупно. На первую полосу… Улыбнитесь, товарищ старший сержант!

– Улыбнуться? – переспросил я.

– Да‑да, улыбнитесь! – настаивал Круглов. – Люди должны видеть, что наш герой никогда не унывает! Что он жив, здоров и готов успешно бить врага и дальше!

И я улыбнулся, а Круглов щёлкнул затвором.

– Отлично! – воскликнул он.

Ветров отложил карандаш и посмотрел на меня. В его глазах читалось профессиональное любопытство, не дающее покоя настоящему журналисту, пока история не рассказана до конца.

– Николай, – осторожно произнёс он, – бой – это одна сторона медали. Но меня не меньше интересует другое: как вам удалось выжить и уйти от немцев?

Я сделал ещё глоток чая. Кружка уже почти опустела, и чай на дне был холодным. В голове всплыли образы моего «появления» в этом времени – ржаное поле и темнота. Затем сырая нетопленая баня, запах прелой берёзы и дымка.

– Последние три снаряда я не успел расстрелять – немецкая мина разорвалась совсем рядом. Осколками почти не зацепило – так, немного подрало, да поцарапало, да ещё грязью с камнями обдало… А вот контузия была серьёзная. Я упал у орудия и, видимо, потерял сознание. Сколько пролежал – не знаю…

Я сделал паузу. Ветров замер, карандаш завис над блокнотом. Круглов перестал протирать объектив и тоже уставился на меня.

– Немцы меня за мёртвого приняли. Пушка разбита, я лежу у станины, весь в копоти и крови, не шевелюсь. Не знаю, может, меня немного и попинали, а затем решили – всё, отмучился артиллерист.

– И что дальше? – Ветров подался вперёд.

– А дальше… – Я усмехнулся, сам не веря, что произношу это вслух. – Дальше их командир – оберст Эбербах, тот самый, чья колонна на два с половиной часа застряла у Сокольничей из‑за моей маленькой сорокопятки, – лично подошёл к моему орудию. Посмотрел на пушку. На стреляные гильзы. На три оставшихся снаряда. И снял фуражку…

Ветров перестал писать, с удивлением подняв на меня глаза.

– Снял фуражку? – хрипло переспросил корреспондент.

– Снял, – подтвердил я. – А потом произнёс речь, в которой назвал меня героем и приказал похоронить с почестями. Я, правда, этого не слышал – лежал без сознания. Но мне потом рассказал один из местных жителей.

– Немцы… героем? – Ветров изумлённо покачал головой. – Врага? Солдата противника?

– Так и есть, товарищ Ветров, – подтвердил Колесников. – Разведчики докладывали, что оберст Эбербах лично распорядился похоронить нашего старшего сержанта с воинскими почестями. Он приказал местным жителям подготовить тело к погребению: вырыть могилу и обмыть тело.

– И как вы очнулись? – тихо спросил Ветров.

– Местный старик… дед Трофим. Из Сокольничей. Немцы ему приказали: обмыть тело – вот он меня в свою баню и отнёс. Начал обмывать, а я… взял и глаза открыл. Представляете его лицо?

Ветров хмыкнул, но карандаш не отложил. Строчил, строчил.

– Дальше – больше. Приходит немецкий унтер – проверить, как дела. А я в бане, живой, и деваться некуда. Пришлось его… обезвредить. Оглушил ковшом по голове. Тихо, без выстрела.

Забрал у него автомат, пистолет, гранаты, карту. Местные жители принесли одежду. Переоделся я в гражданское и ушёл. Через огороды, в лес. А дальше – вдоль Добрости, на юг, к своим.

– И долго добирались? – спросил Круглов.

– Пару дней. По лесам, да по оврагам. Карта, что я у того унтера взял, – она и помогла. Вышел на группу окруженцев, вместе к своим пробились. С ними и до наших добрался.

Ветров закрыл блокнот, сунул карандаш за ухо и долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

– Знаете, Николай, – произнёс он наконец, – я много чего за эту войну слышал. Но чтобы немцы сами распорядились похоронить нашего бойца с почестями… Чтобы их командир фуражку перед мёртвым врагом снял… – Он помолчал. – Об этом надо обязательно написать.

Что наши бойцы воюют как настоящие герои, что даже враг это признает! А если это так, правда на нашей стороне! – Ветров закрыл блокнот и сунул карандаш в нагрудный карман.

– Николай, – произнёс он, – спасибо вам огромное! С такими героями, как вы, мы обязательно победим!

– Победим, – повторил я. – Обязательно победим!

Колесников поднялся из‑за стола.

– Ну что, товарищи корреспонденты, – произнёс он, – надеюсь, материала у вас достаточно?

– Хватает, Василий Тимофеевич, – кивнул Ветров, поднимаясь и одёргивая гимнастёрку. – Ещё хочу переговорить с комбатом…

– Капитаном Кимом? – спросил комиссар.

– Да с ним, – кивнул Ветров.

– И фото с пушкой! – резво напомнил фотокорреспондент.

– Вы сейчас перекусите, товарищи, – произнёс Колесников. – А после мы вас отвезём прямо в батальон капитана Кима! Баевский! – крикнул бригадный комиссар.

Ординарец появился и увёл корреспондентов с собой. Дверь за ними закрылась. В блиндаже стало тихо. Колесников сел обратно за стол, налил себе ещё чаю и посмотрел на меня тяжёлым, усталым взглядом.

– Ну что, товарищ старший сержант, – глухо произнёс он, – давай вернёмся к нашему разговору…