– Думаю, сегодня точно не успеют, – пожал я плечами. – Книг в библиотеке – тысячи. Да и стеллажи разбирать, столы выносить. Как бы завтра к вечеру справились.

– Ну, так‑то да, – согласился со мной старик, почесав затылок. – Тады пущай работают.

– А мы с тобой пойдём, Савельич, – произнёс я.

– Куды? – спросил старик.

– Пока в особняке порядок не наведут, на квартире с архаровцами Максима Карловича поживешь… Да и пожрать бы нам с тобой не мешало.

Старик кивнул, и мы двинулись к воротам. На прощание он обернулся, посмотрел на особняк – на колонны, на лепнину, на выбитые стёкла в нескольких окнах – и опять прослезился.

Немцы, надо сказать, работали на совесть – видно было, что генерал фон Лангерман поставил им задачу весьма серьёзно. Уже на следующий день к вечеру они полностью освободили первый этаж особняка. Книги, которых оказалось действительно тысячи, были аккуратно перенесены в каретный сарай и сложены аккуратными стопками до самого потолка. Стеллажи разобрали и сложили там же.

Савелий всё это время ходил за немцами по пятам, как строгий надсмотрщик, и приглядывал за работой.

Едва немцы закончили с первым этажом, Савелий развил бурную деятельность – схватил меня за рукав и потащил в штаб фон Лангермана.

– Паря, – шептал он по дороге, – мне у генерала поговорить надо. Дело есть.

В штабе нас приняли сразу – генерал‑майор выслушал старика внимательно, а потом весело рассмеялся:

– Савелий, ты всё такой же! – произнёс он по‑русски, с лёгким акцентом. – Что задумал?

– Ваше превосходительство, – Савелий выпрямился, – дом‑то наш, барский, двадцать с лишним лет без хозяйского пригляду стоял. Комиссары всё растащили, что могли. Так вот, ваше превосходительство, разрешите реквизировать кой‑чего из музеев местных, да комиссионных магазинов мебели хорошей немного. Чтобы хоть как‑то обставить ихнее родовое гнездо. Можно ведь, а? Ваше превосходительство, поспособствуйте!

Фон Лангерман на секунду задумался, постукивая пальцами по столу. Потом кивнул:

– Хорошо, Савелий. Так и быть. Бауэр! – крикнул он лейтенанту. – Выделите для старика транспорт и сопровождение. Пусть ездит по городу, реквизирует что нужно. Документы подпишу.

Савелий аж просиял. Низко поклонился генералу:

– Спасибо, ваше превосходительство! Дай Бог вам здоровья!

«Чтоб ты сдох поскорее!» – мысленно добавил я.

И понеслось. Следующие два дня Савелий совершенно не знал покоя. Он ездил по городу на грузовике, который выделил фон Лангерман, в сопровождении двух солдат. Посетил все комиссионные магазины, антикварные лавки, даже музеи – где‑то договаривался, где‑то просто забирал, показывая документы за подписью генерала.

К вечеру второго дня особняк преобразился. Савелий привёз старинные дубовые столы, резные стулья с высокими спинками, кожаные кресла, зеркало в бронзовой раме, хрустальные люстры. Всё это было расставлено по залам и кабинетам – старик сам руководил расстановкой.

Конечно, весь особняк обставить не удалось – времени не хватило. Но первый этаж был приведён в какую‑никакую кондицию. Стены отмыли до блеска, побелку подновили, где надо – подмазали, подкрасили. Полы натёрли до блеска. Окна помыли, выбитые стёкла в нескольких комнатах заменили.

Веберу за эти дни стало существенно лучше. Он добился у доктора разрешения перевестись на амбулаторный режим и теперь всё своё время проводил в особняке. Ходил по залам вместе с Савелием, приглядывал за работой, давал указания.

Фича и Соколов тоже работали наряду с солдатами – мыли окна, натирали полы. Штемпель, надо сказать, прямо‑таки из кожи лез – видно, боялся потерять расположение Вебера и всеми силами старался угодить грёбаному гаду.

Мостовую во дворе тоже поправили – солдаты привезли булыжники, засыпали ямы, выровняли поверхность. Траву выкосили, дикие кусты, заполонившие двор, вырезали. Фонтан во дворе вычистили, осталось только воду пустить.

Единственное, что не удалось привести в порядок – это сад. Одичавший, заросший, он так и остался диким. Яблони, вишни, сливы переплелись между собой, в сплошные джунгли. Тропинки сплошь заросли крапивой и лопухами.

– Сад, паря, – вздыхал Савелий, глядя на это безобразие, – это дело долгое. Тут и за несколько дней не управиться.

– Ничего, старый, главное дом в порядок привести, – «утешил» я Савелия. – А сад со временем облагородим.

Наконец, вечером третьего дня, когда солнце уже клонилось к закату, особняк пребывал в относительной готовности. Так‑то работы еще было немеряно, но жить здесь уже было можно. Савелий лично обошёл все залы, потом остановился посреди бывшего читального зала, огляделся и тихо произнёс:

– Ну, всё, паря – завтра старого барина ждём…

Следующий день тянулся для старика мучительно долго. Савелий с самого утра ходил сам не свой. Он надел «парадную», хоть и основательно застиранную рубаху, начистил до зеркального блеска стоптанные сапоги, даже аккуратно расчесал свою густую бороду.

Вебер отчего‑то тоже нервничал, хотя и скрывал это за маской истинного аристократического спокойствия. Он расхаживал по холлу, придерживая подвешенную на косынке руку – рана в плече всё ещё давала о себе знать. А вот внешний вид у немца был безупречен: отутюженная полевая форма гауптманна с иголочки, начищенные до блеска сапоги, лента Железного креста 2‑го класса в петлице пуговицы, а на левом нагрудном кармане – Железный Крест 1‑го класса.

– Слышь, Пушкарь, как я выгляжу? – тихо спросил меня Савелий, когда мы стояли с ним на отремонтированном парадном крыльце. После появления в особняке Вебера, Савелий начал звать меня точно так же, как и его «молодой барин».

– Нормально выглядишь, дед, – ответил я. – Главное, не суетись – и всё будет нормуль.

Примерно к двум часам дня тишину одичавшего сада разрезал звук моторов – по липовой аллее к особняку двигались две легковые машины – пафосный тяжёлый «Хорьх» и открытый «Кюбельваген» сопровождения, набитый автоматчиками. Машины остановились у парадного крыльца. Из «Кюбельвагена» первым выпрыгнул знакомый мне лейтенант Бауэр, распахивая дверцу «Хорьха».

Дверь открылась, и первой из машины показалась лакированная трость с серебряным набалдашником в виде головы хищной птицы с резко загнутым мощным клювом и пронзительными глазами, в которые искусный ювелир вставил крошечные драгоценные камни – гранаты. А затем на мостовую ступил и сам хозяин трости.

Барон Карл Фридрих фон Вебер оказался высоким худощавым мужчиной. Назвать его стариком, а ему было явно за шестьдесят, не поворачивался язык – крепкий, с идеальной военной выправкой и холодным надменным выражением на костистом лице, словно высеченном из мрамора.

Но больше всего меня заинтересовала его форма – китель с совершенно особыми знаками различия зондерфюреров. Я вспомнил, что когда‑то читал в своём времени про этих военных чиновников и специалистов, которых брали на службу за уникальные навыки, невзирая на происхождение и биографию.

Обычные немецкие солдаты пренебрежительно‑иронично называли их Schmalspuroffiziere – «узкоколейными офицерами». Причина крылась в погонах: у зондерфюреров они были ровно в два раза уже, чем у кадровых офицеров вермахта.

Поскольку барон Вебер в Российской империи был генералом, в Абвере ему присвоили высшую из возможных категорий – Sonderführer®, что соответствовало чину оберста или полковника и должности руководителя крупного разведотдела или Абверштелле.

Его погоны сочетали элементы военных знаков отличия и гражданских специалистов: они были сплетены из серебряных жгутов, но сам погон оставался узким. В отличие от боевых офицеров вермахта, у которых звания обозначались четырёхконечными звёздами, на погоне зондерфюрера высшей категории звёзд не было вовсе, на погон зондерфюрера надевались два круглых плетёных кольца‑муфты из золотистого шнура.

А на груди у старого барона, на наградной планке, не было ни одной немецкой награды за Первую мировую. Ни Почётного креста, ни «Креста Гинденбурга» – тех самых, что выдавались всем ветеранам 1914–1918 годов, воевавшим за Рейх и его союзников. Карлу Фридриховичу они не полагались – потому что именно в ту войну он как раз воевал против Германии.